Место занимает иешуа в системе образов романа. Иешуа Га-Ноцри и Мастер Образ Иешуа Га-Ноцри

Место в системе образов.

Является героем романа о Понтии Пилате, написанного Мастером. В романе "Мастер и Маргарита" Иешуа Га-Ноцри оказывается существом необыкновенным - бесконечно добрым, всепрощающим и милосердным.

Прототип – Иисус Христос.

Отличия. Например, в романе Иешуа умирает в возрасте 27 лет, а Иисус Христос был казнен в возрасте 33 лет. В романе у Иешуа есть всего один ученик - Левий Матвей. У Иисуса Христа было 12 учеников. Несмотря на эти и другие различия, Иисус Христос, без сомнения, является прообразом Иешуа - но в булгаковской интерпретации.

Носит прозвище Га-Ноцри: "...– Прозвище есть? – Га Ноцри..."

Род занятий - бродячий философ.

Дом. У нет постоянного жилища. Он путешествует по городам со своей проповедью: "...рядом с ним шел бродячий философ..." "...послал на смерть философа с его мирною проповедью!.." "...У меня нет постоянного жилища, – застенчиво ответил арестант, – я путешествую из города в го-род..." "...короче, одним словом – бродяга..."

Возраст - около 27 лет (Иисусу Христу было 33 года, когда его казнили): "...человека лет два-дцати семи..."

Внешность: "...Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым гла-зом у человека был большой синяк, в углу рта – ссадина с запекшейся кровью..." "...к стоптанным сандалиям Иешуа..." "...голову в размотавшейся чалме..." "...молодой человек в разорванном хито-не и с обезображенным лицом..." "...арестант с обезображенным побоями лицом,.." "...потирая из-мятую и опухшую багровую кисть руки..."

Одежда. Иешуа носит оборванную одежду: "...оборванный философ бродяга..." "...нищего из Эн Сарида..."

Глаза: "...Глаза его, обычно ясные, теперь были мутноваты..."

Манера двигаться. Бесшумная походка: "...связанный пошел за ним бесшумно..."

Улыбка: "...И в этом ты ошибаешься, – светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возра-зил арестант..."

Происхождение и семья. Выходец из Галилеи: "...Подследственный из Галилеи?.." Иешуа ро-дом из города Гамалы (по другой версии - из Эн-Сарида). Булгаков не завершил роман, поэтому в тексте присутствуют обе версии одновременно: "...– Откуда ты родом? – Из города Гамалы, – от-ветил арестант, головой показывая, что там, где то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала..." "...нищего из Эн Сарида..." Иешуа - сирота. Он не знает, кто его родители. У него вооб-ще нет родных: "...Меня – подкидыша, сына неизвестных родителей..." "...я не помню моих роди-телей. Мне говорили, что мой отец был сириец..." "...– Родные есть? – Нет никого. Я один в ми-ре..."

Одинокий, холостой. У него нет жены: "..Жены нет? – почему то тоскливо спросил Пилат, не понимая, что с ним происходит. – Нет, я один..."

Умный: "...Не притворяйся более глупым, чем ты есть..." "...Неужели вы, при вашем уме, до-пускаете мысль, что..."

Наблюдательный, проницательный. Он видит то, что скрыто от глаз других людей: "...Это очень просто, – ответил арестант по латыни, – ты водил рукой по воздуху, – арестант повторил жест Пилата, – как будто хотел погладить, и губы..." "...Истина прежде всего в том, что у тебя бо-лит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти..."

Способен предчувствовать события: "...У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним слу-чится несчастье, и мне его очень жаль. "...я вижу, что меня хотят убить..."

Способен лечить людей, но при этом он не врач. Каким-то чудом Иешуа снимает головную боль Понтия Пилата: "...Нет, прокуратор, я не врач, – ответил арестант..." "...мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет. "...поверь мне, я не врач..."

Добрый. Он никому не причиняет зла: "...тот жестоким не был..." "...Иешуа, не сделавший ни-кому в жизни ни малейшего зла..." "...сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорча-ет..."

Считает всех людей добрыми: "...ответил арестант, – злых людей нет на свете..." "...философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые..." "...Добрый чело-век! Поверь мне..."

Застенчивый: "...застенчиво ответил арестант..."

Речь. Умеет интересно говорить так, что люди ходят за ним по пятам: "...теперь я не сомнева-юсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо..."

Грамотный: "...– Знаешь ли грамоту? – Да..."

Знает языки: арамейский, греческий и латинский: "...– Знаешь ли какой либо язык, кроме арамейского? – Знаю. Греческий..." "...– ты, может быть, знаешь и латинский язык? – Да, знаю, – ответил арестант..."

Трудолюбивый. Оказавшись в гостях у огородника он, помогает ему с огородом: "...Позавчера днем Иешуа и Левий находились в Вифании под Ершалаимом, где гостили у одного огородника, которому чрезвычайно понравились проповеди Иешуа. Все утро оба гостя проработали на огороде, помогая хозяину..."

Милосердный. Даже во время своей казни он заботится о других преступниках: "...Иешуа оторвался от губки и... хрипло попросил палача..." – Дай попить ему..."

Отношение к трусости. Считает трусость одним из главных пороков людей: "...он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость..."; "трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. Так говорил Иешуа Га Ноцри..."

Образ Воланда

Мессир Воланд является наиболее могущественным действующим лицом романа. Он обладает громадной властью над обитателями реального и загробного миров, и его могущество постоянно подчёркивается членами его свиты. Сразу же после его появления в Москве жизнь переворачивается с ног на голову, и никто не может ему противостоять, в том числе и люди из «соответствующих органов». Воланд способен безоглядно распоряжаться людскими судьбами по своему усмотрению, сделать человека несчастным или же счастливым.

Булгаковский Воланд, как и его помощники, не является в романе носителем зла. Он не представитель противостоящей Богу силы, а скорее его помощник, выполняющий грязную работу. Добро, воплощением которого являются Мастер и Иешуа Га-Ноцри, изображено автором слабым и беззащитным. Роль Воланда и его свиты – ограждать силы добра от зла. Таким образом, эти персонажа вершат на земле справедливость. Воланд является в романе символом воздаяния по заслугам, символом высшей справедливости. Так, Берлиоза и Ивана Бездомного он наказал за неверие.

Главные герои романа, Мастер и Маргарита, являются единственными, кого Воланд не наказал, а наградил. Маргарите для этого пришлось выдержать серьёзные испытания: совершив грехопадение, сохранить гордость, дав обещание, не отказаться от него, даже жертвуя собой. Мастера же сатана вознаграждает без испытаний – только за роман, написанный им, и за страдания, перенесённые из-за этого романа. Он возвращает Мастеру сожжённый роман, убеждая его в том, что «рукописи не горят».

В изображении Булгакова Иисус Христос не Бог и не сын Бога. И в поведении, и во внешнем облике, и в мыслях его почти нет ничего от героя евангельской легенды. Это вполне земной, обыкновенный человек, бродячий проповедник по имени Иешуа и по прозвищу Га-Ноцри. Иешуа – физически слабый человек, испытывающий боль и страдание, он боится, что его будут бить и унижать, он не так смел и не так силён. Но вместе с тем он – высокоразвитая индивидуальность. Он – человек мысли, живёт «своим умом».

Иешуа привели как преступника к прокуратору Понтию Пилату, одному из самых могущественных людей Иудеи. Понтий Пилат проникается к этому слабому человеку, подсудимому, большой симпатией и уважением, потому что тот давал совершенно искренние ответы на все вопросы, был интересным собеседником, ради спасения своей жизни не отказывался от своих убеждений.

Иешуа Га-Ноцри убеждён в том, что «злых людей нет на свете». Кроме того, он утверждал, что «рухнет храм старой веры». Именно за эти слова его и приговорили к смертной казни, так как они подрывали власть первосвященника Каифы.

Булгаковский Христос – искренний, добрый, честный, мудрый и слабый, т.е. обладает чисто человеческими чертами. Создаётся впечатление, что в проповеднике и философе нет вообще ничего божественного. Однако есть в его характере одна черта, благодаря которой люди и объявили Иешуа святым. Эта черта – милосердие, которая проистекала из его удивительной доброты и веры в то, что «злых людей нет на свете». Га-Ноцри никого не судил за поступки и даже за зло, причинённое ему самому.

В образе Иешуа Га-Ноцри Булгаков изобразил не просто человека, он показал его с лучшей стороны, таким, каким он должен быть, идеалом, примером для подражания. Иешуа был казнён – и при этом смог позволить себе простить своих мучителей и палачей. И эти самые мучители и палачи раскаялись в своём преступлении. Это главная черта булгаковского героя: способность силой слова делать людей лучше, чище, счастливее.

Иешуа в романе «Мастер и Маргарита» описан как бесконечно милосердный и всепрощающий бродячий философ. Образ Иешуа в романе, как образ Иисуса Христа, только в интерпретации Булгакова.

Перед читателями Иешуа предстаёт как человек в старой и рваной одежде и стоптанных сандалиях. Не смотря на доставшиеся ему злоключения и побои, он улыбается своей светлой улыбкой, и не боится поднять глаза на Понтия Пилата.

В разговоре с прокуратором Иудеи выясняется, что Иешуа одинок, он не знает своих родителей, семьи и детей у него нет. Но он не жалуется на свое одиночество, а спокойно говорит что «один перед всем миром». Иешуа даже на допросе у прокуратура говорит правду - лгать он не умеет. Кроме этого, он не понимает насилия, и говорит об этом как о «царствие справедливости, и добра, где не нужна никакая власть».

Иешуа способен лечить людей, но он не врач. Ему свойственны какие- то особые целительные силы. Он способен предчувствовать события и очень проницателен. Кроме того, Иешуа знает несколько языков и обучен грамоте, что выясняется при разговоре с Пилатом. Иешуа считает всех людей добрыми и никого не винит в том, что его собираются казнить. Он даже Марка Крысобоя считает «милым человеком». Перед своей казнью Иешуа Га-Ноцри заранее прощает всех кто выносит ему приговор.

Понтий Пилат понимает, что Иешуа не за что казнить, он не может понять, какое ему принять решение, и все таки отправляет его на смерть. За свое неправильное решение прокуратор будет расплачиваться потом очень долго.

Иешуа Га-Ноцри предан и оклеветан Иудой, но есть у него и ученик, Левий Матвей. Который предан своему учителю, он ходит за Иешуа и записывает сказанное им. Именно Левий Матвей передаёт просьбу Воланду, чтобы тот подарил Мастеру и Маргарите покой.

Стоит отметить что, противопоставление Иешуа и Воланда в романе показаны как бесконечная история добра и зла, которые не пытаются устранить друг друга. Воланд даже относится к Иешуа с уважением, говорит что: «Каждое ведомство должно заниматься своими делами».

Иешуа открыт миру и добр ко всем людям, но это не делает его слабым, наоборот, в его вере и терпимости его сила. Иешуа в романе это образ света, добра и милосердия, он противоположность Воланда, князя тьмы.

Сочинение про Иешуа

В роман «Мастер и Маргарита» встроен еще один роман о временах древнего города Ершалаима. Роман, написанный мастером о Понтии Пилате. Иешуа Га-ноцри является главной фигурой в этом романе, наравне с Пилатом.

Прообразом Иешуа является Иисус Христос. Но Иешуа, не сын бога, он обычный человек, бродяга-философ. Обычный человек с непривычной добротой к людям, не знающий страха; его образ в романе идеалистичен.

Встретив в Виффагии Левия Матвея, сборщика податей, Иешуа начал с ним беседу. Сначала Левий отнесся к нему неприязненно, даже пытался оскорбить, назвав собакой. Однако для Иешуа это не оскорбление, он не воспринимает обиды, потому что самодостаточен и силен духом, а все эти обиды- это удел слабых. Более того, он так повлиял на Левия, что тот бросил деньги и решил путешествовать вместе с Иешуа.

Иешуа- источник сил Света, поэтому он оказывает на людей такое сильное влияние. Он смог исцелить прокуратора от головной боли одним своим разговором.

Прокуратор, неожиданно для себя, задает Иешуа серьезный философский вопрос: «Что такое истина», на что незамедлительно получает ответ: «истина, прежде всего в том, что у тебя болит голова».

В Иешуа нет ничего сложного, все его слова коротки и просты, но и глубоки одновременно. Он заявляет, что власть это насилием над людьми, что будет время, когда она не понадобится. Эти слова и привели его к смерти. Но он не боялся это говорить Иуде, не боялся это повторить прокуратору, «правду говорить легко и приятно».

Иешуа убежден в том, что все люди добрые, только не все счастливые. Он считает добрым прокуратора, перед которым стоит на суде, считает добрым Крысобоя, считает добрыми людей, которые свидетельствовали против него.

Иешуа не носит масок, не лжет, не кривит душой, ничего не боится, он считает трусость одним из самых страшных пороков человека.

Главное достоинство Иешуа- это его внутренняя свобода. Он достойный человек и поэтому на равных ведет разговор с прокуратором, хотя и знает сколько власти сосредоточено в его руках. На него не влияют обстоятельства, даже тот факт, что Иуда продал его властям, не вызвал в нем злобы или ненависти.

Светлый, открытый, свободный, умный - это качества, которыми наделил Булгаков Иешуа, создавая идеал нравственно человека, к которому должны стремиться другие люди.

Несколько интересных сочинений

• Анализ рассказа Шукшина Экзамен 6, 10 класс

  Шукшин Василий Макарович - великий советский писатель, режиссер, сценарист, заслуженный деятель искусств. В рассказе «Экзамен» говорится о жизни, раскрывается смысл жизни.

• Характеристика и образ Вакулы в повести Ночь перед Рождеством Гоголя сочинение 5 класс

  В повести Гоголя «Ночь перед Рождеством» присутствуют самые разные персонажи, как сказочные, так и реальные. Одним из таких персонажей является Вакула, обычный деревенский кузнец.

• Анализ рассказа Чехова Душечка сочинение

  Написанный в 1898 году, напечатанный в журнале «Семья» рассказ А. П. Чехова «Душечка» вошел в 9 том собрания сочинений писателя. Главная героиня Ольга Семеновна Племянникова проживает в родительском доме неподалеку от сада «Тиволи» в Цыганской слободке

• Анализ сказки Алиса в стране чудес

  По жанровой направленности произведение является сказкой в стиле абсурда, автором которой становится английский математик, увлекающийся поэзией и литературой, по имени Чарльз Лютвидж Доджсон

Что такое сила духа? В глубине души каждый человек знает ответ на этот вопрос. Это то, что заставляет бороться, перешагивать через трудности, не опускать голову и идти вперед, что бы ни происходило.

В трактовке образа Иисуса Христа как идеала нравственного совершенства Булгаков отошел от традиционных, канонических представлений, основанных на четырех Евангелиях и апостольских посланиях. В. И. Немцев пишет: «Иешуа - это авторское воплощение в дела положительного человека, к которому направлены стремления героев романа».

В романе Иешуа не дано не единого эффектного героического жеста. Он - обыкновенный человек: «Он не аскет, не пустынножитель, не отшельник, не окружен он аурой праведника или подвижника, истязающего себя постом и молитвами. Как все люди, страдает от боли и радуется освобождению от нее».

Мифологический сюжет, на который проецируется произведение Булгакова, представляет собой синтез трех основных элементов - Евангелия, Апокалипсиса и «Фауста». Две тысячи лет тому назад было найдено «переменившее весь ход мировой истории средство спасения». Булгаков видел его в духовном подвиге человека, который в романе назван Иешуа Га-Ноцри и за которым виден его великий евангельский прообраз. Фигура Иешуа стала выдающимся открытием Булгакова.

Есть сведения о том, что Булгаков не был религиозен, в церковь не ходил, от соборования перед смертью отказался. По вульгарный атеизм был ему глубоко чужд.
Настоящая новая эра в XX веке - это тоже эра «лицетворения», время нового духовного самоспасения и самоуправления, подобное которому было явлено некогда миру в Иисусе Христе. Подобный акт может, по М. Булгакову, спасти наше Отечество в XX в. Возрождение Бога должно произойти в каждом из людей.

История Христа в романе Булгакова изложена не так, как в Священном Писании: автор предлагает апокрифическую версию евангельского повествования, в которой каждый из

участников совмещает в себе противоположные черты и выступает в двойственной роли. «Вместо прямой конфронтации жертвы и предателя, Мессии и его учеников и враждебных им образуется сложная система, между всеми членами которой проступают отношения родства частичного подобия». Переосмысление канонического евангельского повествования и придает версии Булгакова характер апокрифа. Сознательное и резкое неприятие канонической новозаветной традиции в романе проявляется в том, что записи Левия Матвея (т. е. как бы будущий текст Евангелия от Матфея) оцениваются Иешуа как полностью несоответствующие действительности. Роман выступает как истинная версия.
Первое представление об апостоле и евангелисте Матфее в романе дает оценка самого Иешуа: «... ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет, но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент!». Стало быть, сам Иешуа отвергает достоверность свидетельств Евангелия от Матфея. В этом отношении он проявляет единство взглядов с Воландом-Сатаной: «Уж кто-кто, - обращается Воланд к Берлиозу, - а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в Евангелиях, не происходило не самом деле никогда». Не случайно глава, в которой Воланд начинал рассказывать роман Мастера, в черновых вариантах имела заглавие «Евангелие от Дьявола» и «Евангелие от Воланда». Многое в романе Мастера о Понтии Пилате очень далеко от евангельских текстов. В частности, нет сцены воскресения Иешуа, отсутствует вообще Дева Мария; проповеди Иешуа продолжаются не три года, как в Евангелии, а в лучшем случае - несколько месяцев.

Что касается деталей «древних» глав, то многие из них Булгаков почерпнул из Евангелий и проверил по надежным историческим источникам. Работая над этими главами, Булгаков, в частности, внимательно изучил «Историю евреев» Генриха Гретца, «Жизнь Иисуса» Д. Штрауса, «Иисус против Христа» А. Барбюса, «Книгу бытия моего» П. Успенского, «Гофсиманию» А. М, Федорова, «Пилата» Г. Петровского, «Прокуратора Иудеи» А. Франса, «Жизнь Иисуса Христа» Феррара, и конечно же, Библию, Евангелия. Особое место занимала книга Э. Ренана «Жизнь Иисуса», из которой писатель почерпнул хронологические данные и некоторые исторические детали. Из ренановского «Антихриста» пришел в роман Булгакова Афраний.

Для создания многих деталей и образов исторической части романа первичными импульсами послужили некоторые художественные произведения. Так, Иешуа наделен некоторыми качествами сервантовского Дон Кихота. На вопрос Пилата, действительно ли Иешуа считает добрыми всех людей, в том числе и избившего его кентуриона Марка Крысобоя, Га-Ноцри отвечает утвердительно и добавляет, что Марк, «правда, несчастливый человек... Если бы с ним поговорить, - вдруг мечтательно сказал арестант, - я уверен, что он резко изменился бы». В романе Сервантеса: Дон Кихот подвергается в замке герцога оскорблению со стороны священника, назвавшего его «пустой головой», но кротко отвечает: «Я не должен видеть. Да и не вижу ничего обидного в словах этого доброго человека. Единственно, о чем я жалею, это что он не побыл с нами - я бы ему доказал, что он ошибался». Именно идея «заражения добром» роднит булгаковского героя с рыцарем Печального Образа. В большинстве же случаев литературные источники настолько органично вплетены в ткань повествования, что относительно многих эпизодов трудно однозначно сказать, взяты ли они из жизни или из книг.

М. Булгаков, изображая Иешуа, нигде ни единым намеком не показывает, что это Сын Божий. Иешуа везде представлен Человеком, философом, мудрецом, целителем, но -Человеком. Никакого ореола святости над Иешуа не витает, и в сцене мучительной смерти присутствует цель - показать, какая несправедливость творится в Иудее.

Образ Иешуа - это лишь персонифицированный образ морально-философских представлений человечества, нравственного закона, вступающего в неравную схватку с юридическим правом. Не случайно портрет Иешуа как таковой в романе фактически отсутствует: автор указывает на возраст, описывает одежду, выражение лица, упоминает о синяке, и ссадине - но не более того: «...ввели... человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта - ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора».

На вопрос Пилата о родных он отвечает: «Нет никого. Я один в мире». Но вот что опять странно: это отнюдь не звучит жалобой на одиночество... Иешуа не ищет сострадания, в нем нет чувства ущербности или сиротства. У него это звучит примерно так: «Я один - весь мир передо мною», или - «Я один перед всем миром», или - «Я и есть этот мир». Иешуа самодостаточен, вбирая в себя весь мир. В. М. Акимов справедливо подчеркивал, что «трудно понять цельность Иешуа, его равность себе самому - и всему миру, который он вобрал в себя». Нельзя не согласиться с В. М. Акимовым в том, что сложная простота булгаковского героя трудно постижима, неотразимо убедительна и всесильна. Более того, сила Иешуа Га-Ноцри так велика и так объемлюща, что поначалу многие принимают ее за слабость, даже за духовное безволие.

Однако Иешуа Га-Ноцри не простой человек. Воланд-Сатана мыслит себя с ним в небесной иерархии совершенно на равных. Булгаковский Иешуа является носителем идеи богочеловека.

Бродяга-философ крепок своей наивной верой в добро, которую не могут отнять у него ни страх наказания, ни зрелище вопиющей несправедливости, чьей жертвой становится он сам. Его неизменная вера существует вопреки обыденной мудрости и наглядным урокам казни. В житейской практике эта идея добра, к сожалению, не защищена. «Слабость проповеди Иешуа в ее идеальности, - справедливо считает В. Я. Лакшин, - но Иешуа упрям, а в абсолютной цельности его веры в добро есть своя сила». В своем герое автор видит не только религиозного проповедника и реформатора - образ Иешуа воплощает в свободную духовную деятельность.

Обладая развитой интуицией, тонким и сильным интеллектом, Иешуа способен угадывать будущее, причем не просто грозу, которая «начнется позже, к вечеру:», но и судьбу своего учения, уже сейчасневерно излагаемого Левием.

Воланд и Маргарита Поздняева Татьяна

3. Иешуа Га-Ноцри и Новый Завет (продолжение). Философия Иешуа

В ходе допроса интерес Пилата к арестованному возрастает, достигая своего пика после исцеления гемикрании. Дальнейшая беседа, похожая уже скорее не на допрос, а на дружеское общение, помогла Пилату почувствовать, что его задача – спасти Иешуа. И не просто спасти, но и приблизить к себе, т. е. не отпускать на свободу, а подвергнуть «его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора» (с. 445). Это решение – плод фантазии человека, не знающего преград своим прихотям: Пилат в уме ловко обосновал возможность увезти Иешуа, но ему и в голову не пришло бескорыстно освободить Иешуа, как намеревался поступить с Иисусом исторический Пилат. В Новом Завете есть еще один персонаж, чей поступок напоминает желание Пилата. Так поступил с Иоанном Крестителем Ирод Антипа, тетрарх Галилеи. Крепость Махеронт, в которую Ирод заключил пророка, находилась неподалеку от дворца правителя в Тивериаде, и Ирод часто беседовал с Иоанном, «ибо Ирод боялся Иоанна, зная, что он муж праведный и святой, и берег его; многое делал, слушаясь его, и с удовольствием слушал его» (Мк. 6: 20), – так свидетельствует апостол Марк о необычных отношениях Ирода и Иоанна.

Но булгаковскому Пилату не удалось стать последователем евангельского Ирода, и помешал ему Иуда из Кириафа, «очень добрый и любознательный человек» (с. 446). Иуда из Кириафа так же отличается от своего евангельского прототипа, как Иешуа от Христа. Учеником Иешуа он не был, они познакомились в вечер ареста Иешуа, о чем тот и рассказал Пилату: «…позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил…» (с. 446). Предательства учителя тоже не было: Иуда – тайный осведомитель Синедриона и провокатор, спровоцировавший разговор о власти, который подслушивали стражники. Этим он близок Алоизию Могарычу и олицетворяет в романе вечную тему доносительства из корысти (Иуда очень любит деньги).

Ужин у Иуды – обычный бытовой эпизод из жизни Иешуа, к кануну Пасхи он не приурочен, потому что действие происходит в среду, а значит, и по времени, и внешне, и, конечно, в мистическом смысле с Тайной вечерей Христа он не имеет ничего общего. Этот ужин – западня для политического анархиста, которого давно стремилось арестовать иудейское духовенство, а также сильнейший выпад против мистического христианства и Церкви: раз не было Тайной вечери, значит, по утверждению авторов «апокрифа», христианская Церковь лишена своего главного мистического Таинства и заповеданное Христом Причастие – лишенный всяких оснований вымысел.

В разговоре об Иуде Пилат впервые обнаруживает граничащую с ясновидением проницательность, что «роднит» его с арестованным: «с дьявольским огнем… в глазах» (с. 446) он воссоздает атмосферу особой интимности, располагающей к откровенности в доме Иуды: «Светильники зажег…» (с. 446).

Вообще вопрос о том, откуда прокуратору известно о роли Иуды в деле «подследственного из Галилеи», не так уж прост. Иешуа доставлен к Пилату после допроса у Каифы, о чем красноречиво свидетельствуют следы побоев на лице. Оттуда же поступили и оба пергамента, излагающие состав преступления: подстрекательство к разрушению храма и антиправительственные высказывания. Разговор об Иуде Пилат завел сразу же после того, как прочел второе донесение. Естественно предположить, что имя провокатора в нем указано. Вместе с тем Иуда состоит на службе у Каифы тайно , и в дальнейшем первосвященник не признает его причастность к аресту Иешуа. На прямой вопрос Пилата, известен ли ему Иуда из Кириафа, Каифа предпочитает молчать, дабы не согрешить ложью в канун Пасхи. Но в ночь пасхального торжества ему все-таки приходится солгать: уже после гибели Иуды Каифа лжет Афранию, что Иудины деньги не имеют к нему никакого отношения, да и вообще в этот день выплата денег никому не производилась. Пособничество Иуды он тщательно скрывает, а значит, в прочитанном Пилатом донесении имя осведомителя фигурировать не может. Достаточно было свидетельства тех людей, которые подслушивали разговор Иуды с «философом» и ворвались в дом сразу же после крамольных слов, чтобы отвести вольнодумца в тюрьму.

Но Пилату известно абсолютно все, – поистине невероятная осведомленность. Во всем, что касается Иуды, Пилат значительно прозорливее Иешуа. Ясновидящий «философ» ведет себя так, будто бы вообще не подозревает, кем оказался «любознательный молодой человек», хотя любому на его месте это было бы очевидно. Иешуа выказывает простодушие гения. Но так ли он простодушен? С неожиданным удивлением Иешуа «вдруг» осознает, что его ждет смерть: «А ты бы меня отпустил, игемон, – неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, – я вижу, что меня хотят убить» (с. 448). И это несмотря на то, что приговор, уже вынесенный Синедрионом, ему, конечно же, известен, как известно и то, что Пилату предстоит лишь утвердить его. Наивность Иешуа необъяснима с обычной, человеческой точки зрения, но у романа мастера свои законы. Правда, дар прозрения не оставляет Иешуа: у него «есть предчувствие», что с Иудой «случится несчастье» (с. 447), и это предчувствие его не обманывает. В общем, если рассматривать допрос с реалистических позиций, странностей обнаруживается немало, и поведение Иешуа озадачивает. Но если иметь в виду, что перед нами – искусно срежиссированная дьяволом инсценировка, то разбирать приходится не «правду жизни», а гениальное правдоподобие театра с неизбежной условностью сценического действия. Спектакль рассчитан на то, что сознание совместит события, изложенные мастером, с Новым Заветом и новая трактовка в силу своей наглядности покажется убедительной, а для актеров главное, чтобы им верили. Поэтому необходим налет «чудесного» в образе Иешуа и элемент простодушия в его характере, что вроде бы несоединимо в одном человеке, зато наиболее полно раскрывает образ за очень короткое время. Все аллюзии на Новый Завет связаны либо с главной задачей – отрицанием Божественной природы Христа, либо с усилением впечатления достоверности.

Последние часы жизни Иешуа, равно как и его погребение, – лишь продолжение двух линий: отрицание Божественности Христа тем убедительнее, чем тоньше игра. Роман мастера как литературное произведение (сценарий) и как спектакль задуман таким образом, что ни Иешуа, играющий Иисуса, ни Воланд, играющий Пилата, словесно ни разу не опровергают Божественную Сущность Иисуса. Актеры просто не говорят об этом, предлагая такой вариант, при котором сама постановка вопроса оказывается неуместной: совершенно очевидно, что Иешуа не сын Божий и не Мессия, и его «биография» не позволяет предположить обратное.

Иешуа не проходит Крестного пути Иисуса к Голгофе и не несет Креста. Осужденные «ехали в повозке» (с. 588), а на их шеи были повешены доски с надписью на арамейском и греческом языках: «Разбойник и мятежник» (с. 588). На Лысой Горе над крестами нет никаких табличек с надписями, да и крестов как таковых нет: казнили преступников на столбах с поперечной перекладиной без верхнего выступа, как на картине Н. Ге «Распятие» (1894), хотя художник таблички все-таки поместил. Такого рода вариации крестов применялись в практике римской казни. Руки Иешуа не были прибиты гвоздями, а только привязаны к поперечной перекладине, что тоже является разновидностью римского распятия, но эта «реалия», сама по себе достоверная, вступает в противоречие с Новым Заветом.

Христос был прибит к Кресту, а над Его головой помещалась надпись, «означающая вину Его»: «Сей есть Иисус, Царь Иудейский» (Мф. 27: 37). По свидетельству апостола Иоанна, надпись содержала еще и насмешливо-презрительное отношение иудеев к Нему: «Иисус Назорей , Царь Иудейский» (Ин. 19: 19).

Мастер отрицает и притчу о благоразумном разбойнике, уверовавшем на кресте в то, что Иисус – Сын Божий. Ни Дисмас, ни Гестас не питают к Иешуа ничего, кроме враждебности. Распятый на соседнем столбе Дисмас совершенно уверен в том, что Иешуа ничем не отличается от него. Когда палач дает Иешуа губку с водой, Дисмас восклицает: «Несправедливость! Я такой же разбойник, как и он» (с. 597), явно пародируя слова Иешуа о «царстве истины и справедливости» и придавая слову «разбойник» оттенок некоторого превосходства: вероятно, по его мнению, только разбойники имеют право на воду перед смертью. Имена разбойников соответствуют именам, вошедшим в предание о Распятии Христа, – Булгаков мог почерпнуть их из апокрифического евангелия от Никодима, подробный разбор которого содержится в сборнике «Памятники древней христианской письменности» (М., 1860). В этой книге говорится, что приписываемые Никодиму записи вошли в творения церковных писателей, в священные песнопения творцов церковных песней и канонов. Таким образом, апокрифические евангелия важны не только как памятники христианской древности, но и как пособие к изъяснению принадлежностей церковного богослужения, народных верований, произведений искусства.

Никодима отождествляют с тайным учеником Христа, упомянутым в Новом Завете, фарисеем, членом Синедриона, который был крещен апостолами Петром и Иоанном (Ин. 3: 1–21; 7: 50–52; 19: 38–42) и принимал участие в погребении Иисуса. Он свидетельствует в своих записях, что Иисус был распят в терновом венце на голове, в лентионе около чресел. Над головой помещалась доска с указанием Его вины. Вместе с ним были распяты разбойники Дисмас и Гестас (справа и слева соответственно), из которых Дисмас покаялся и уверовал в Бога на кресте.

В католичестве тоже упоминаются имена этих разбойников, но в иной последовательности. Анатоль Франс, написавший рассказ «Гестас», взял эпиграфом к нему цитату из Огюстена Тьерри «Искупление Лармора»: «„Гестас, – сказал Господь, – нынче же будешь со Мною в раю“. Гестас – в наших старинных мистериях – имя разбойника, распятого одесную Иисуса Христа». Новый Завет имен распятых разбойников не называет, но притча о раскаявшемся разбойнике есть в Евангелии от Луки (23: 39–43).

Судя по тому, что Булгаков поместил Дисмаса справа от Иешуа, он пользовался не католическими источниками и не версией А. Франса, а свидетельством Никодима. Мотив покаяния вытеснен возгласом Дисмаса, отвергающим всякую мысль о возможной перемене его сознания.

Казнь Иешуа поражает отсутствием непременной в подобных случаях толпы, ибо казнь – не только наказание, но и назидание. (О сборище народа, конечно же, говорится в Новом Завете.) Роман мастера объясняет это тем, что «солнце сожгло толпу и погнало ее обратно в Ершалаим» (с. 590). За цепью легионеров под фиговым деревом «утвердился… единственный зритель , а не участник казни, и сидел на камне с самого начала» (с. 591). Этим «зрителем» был Левий Матвей. Итак, кроме двух цепей римских солдат, окруживших Лысую Гору, Левия Матвея в качестве зрителя, Крысобоя, «сурово» поглядывающего «то на столбы с казнимыми, то на солдат в цепи» (с. 590), и Афрания, который «поместился невдалеке от столбов на трехногом табурете и сидел в благодушной неподвижности» (с. 590–591), других свидетелей казни нет. Это обстоятельство подчеркивает эзотерический характер момента.

В противовес Иисусу, не терявшему на Кресте сознания, Иешуа большей частью находился в забытьи: «Счастливее двух других был Иешуа. В первый же час его стали поражать обмороки, а затем он впал в забытье, повесив голову в размотавшейся чалме» (с. 597). Очнулся он только в тот миг, когда стражник поднес ему губку с водой. При этом «высокий» (с. 440) голос Иешуа превращается в «хриплый разбойничий» (с. 597), словно приговор и казнь изменили сущность благодушного философа. После злобного выпада Дисмаса Иешуа, верный своей доктрине «справедливости», просит палача напоить и Дисмаса, «стараясь , чтобы голос его звучал ласково и убедительно, и не добившись этого» (с. 598). Неудачная попытка перемены «разбойничьего» голоса на «ласковый» как-то не вяжется с предыдущим описанием Иешуа: словно он пытается играть на кресте некую роль, но интонация его подводит.

О том, что повешенным давали воду, Новый Завет не говорит. Их поили особым напитком, имеющим наркотическое действие, после принятия которого Иисус сразу же умер. В разговоре с Пилатом Афраний говорит, что Иешуа от этого напитка отказался.

Похоронен Иешуа тоже своеобразно, вопреки всем иудейским обычаям и свидетельствам о погребении Иисуса Христа. Волею авторов «апокрифа» место захоронения Иешуа оказалось чрезвычайно далеко от Гроба Господня. Иисуса похоронили здесь же, на Голгофе, где были скальные пещеры, в которые помещали покойников, закрывая вход в пещеру каменной плитой. Ученики не переносили тело Учителя далеко, а похоронили в пустом гробе (пещере), принадлежавшем богатому последователю учения Иисуса Иосифу Аримафейскому, который выпросил у Пилата разрешение на захоронение. Участие Иосифа Аримафейского упоминается всеми евангелистами, а о том, что гроб принадлежал ему, читаем у Матфея: «И, взяв тело, Иосиф обвил его чистою плащаницею и положил его в новом своем гробе, который высек он в скале; и, привалив большой камень к двери гроба, удалился» (Мф. 27: 59–60).

Тело Иешуа похоронная команда вывезла за город, взяв с собою и Левия. «Часа через два достигли пустынного ущелья к северу от Ершалаима. Там команда, работая посменно, в течение часа выкопала глубокую яму и в ней похоронила всех трех казненных» (с. 742).

Вообще в обычаях иудеев было оставлять тела преступников (в случае, если у них не оказывалось родственников) в долине Хинном (Геенне), которая до 622 года до н. э. была местом языческих культов, а затем превращена в свалку и пр?клята. Можно было бы предположить, что тело Иешуа отвезли туда, однако Геенна расположена к югу от Иерусалима, а тела булгаковских преступников отправили на север . Поэтому никаких реальных указаний на то, где похоронили разбойников, Булгаков не дает, – топография остается тайной, известной только участникам похоронной процессии и Понтию Пилату. «Пустынное ущелье» может ассоциироваться с пустыней и козлом отпущения, но и эта ассоциация не проливает свет на загадку погребения Иешуа. Остается только северный ориентир.

Цепь отрицаний, связанных с рождением, жизнью и смертью Иисуса Христа, в романе Булгакова замкнута: и место рождения Иешуа, и место его последнего приюта отнесены куда-то на север Палестины. Здесь вспоминается ария, врывающаяся в телефонный разговор «московской части» романа: «Скалы мой приют», которую можно отнести и к посмертному наказанию Пилата, и к погребению Иешуа. Даже если на могиле «философа» происходили какие-либо чудеса, их никто не мог видеть: стражников там не оставили; яму сровняли с землей и засыпали камнями так, чтобы она не выделялась на фоне каменистой пустыни. Левий, случись ему вернуться сюда, вряд ли разыскал бы могилу учителя, ибо опознавательный знак знал лишь руководивший похоронами Толмай.

Толмай, которого Афраний упоминает в разговоре с прокуратором трижды, судя по имени, еврей. Значит, руководил похоронами иудей, состоящий на службе у римлян. В этом факте нет ничего странного, но все-таки вызывает недоумение то, что иудей, пусть даже и на службе у римлян, грубо нарушил Закон, запрещающий совершать погребение в субботу и тем более в Пасхальную субботу. После шести часов вечера строжайше запрещалось хоронить кого бы то ни было. Ученики Иисуса Христа очень торопились и к нужному часу успели. Иешуа умер во время грозы, которая началась «к концу дня» (с. 714), затем, уже после грозы, тела повезли за Ершалаим. Пока копали могилу, прошло еще немало времени, так что похороны совпали с разгаром праздника и со смертью Иуды. Конечно же, иудей не мог пренебречь Пасхой (как, впрочем, сделал это и Иуда, который предпочел празднику свидание с Низой) и осквернить себя погребением.

Второе грубейшее нарушение Закона в том, что похоронили Иешуа не по иудейскому обычаю, перепеленав чистой плащаницей, а одели в хитон. Оба отступления от Закона делают похороны Иешуа беззаконными, кощунственными и двусмысленными.

К северу от Иерусалима располагались густонаселенные города вплоть до Самарии, в которой жило много язычников и полуязычников, формально принявших иудаизм, но втайне исповедовавших свою веру. Северный ориентир могилы Иешуа, нетрадиционные похороны, участие в них отступника от веры Толмая могут быть свидетельствами нееврейского характера погребения и лишают его определенной религиозной окраски. Вероятно, это языческое погребение, но не римское: римляне усопших кремировали.

Попытка Левия выкрасть тело с Лысой Горы – тоже негативная аллюзия на Новый Завет, каких мы насчитали уже немало. Дело в том, что, когда Христос воскрес, присутствовавшие при этом стражники сообщили Синедриону о Воскресении, и это обстоятельство повергло священнослужителей в смущение. Было решено подкупить стражу, чтобы о Воскресении не было разговора, и распустить слух о том, что тело выкрали ученики, когда незадачливые охранники спали. «Они, взяв деньги, поступили, как научены были; и понеслось слово сие между иудеями до сего дня» (Мф. 28: 15). Роман мастера закрепляет веру в попытку кражи, восходящую к версии подкупленных стражников из Нового Завета.

Довольно подробно мотив кражи тела описан в книге Н. Нотовича «Неизвестная жизнь Иисуса Христа», получившей название «Тибетского евангелия» и широко распространенной в начале XX столетия. Она была опубликована вскоре после путешествия Нотовича в 1887 году по верхнему течению реки Инд в Гималаях. По версии Нотовича, Пилат, чрезвычайно опасавшийся Иисуса, приказал после похорон тайно вырыть тело Христа и похоронить в другом месте. Когда ученики нашли гроб пустым, они поверили в Воскресение. Здесь для нас важно сделанное Пилатом захоронение в «неизвестном месте». Второй момент, сближающий «Тибетское евангелие» с булгаковским романом, – образованность Иешуа. По Нотовичу, Иисус в четырнадцатилетнем возрасте покинул отчий дом и с караваном купцов добрался до Индии. Там Он изучил разные языки, проповедовал среди индусов и буддистов и вернулся на родину в возрасте 29 лет. С булгаковским Иешуа героя «Тибетского евангелия» сближает возраст (по Булгакову Иешуа – человек «лет двадцати семи» (с. 436)), знание многих языков (о Иисусе таких сведений, не считая «Тибетского евангелия», нет), а также бродяжничество как образ жизни. Конечно же, Иисус Нового Завета не мог отрицать, что у Него есть дом в Назарете, где живут многочисленные родственники, да и путешествовал Он всего лишь три года. Иисус из книги Нотовича не видел своих родных с четырнадцати лет, постоянно перемещаясь из города в город, из страны в страну. «Тибетское евангелие» вполне могло быть известно автору «Мастера и Маргариты», во всяком случае, не следует отрицать возможности его знакомства с этой книгой.

Иешуа не называет себя философом, но Понтий Пилат определяет его именно так и даже спрашивает, из каких греческих книг он почерпнул свои воззрения. На мысль о греческих первоисточниках знаний Иешуа прокуратора натолкнуло рассуждение о том, что все люди добры от рождения. Философская концепция Иешуа о том, что «злых людей не бывает», противостоит знанию иудеев об онтологическом зле. Ветхий Завет, считая человеческую природу падшей в результате первородного греха, настаивает на четком разделении между добром, идущим от Бога, и злом, идущим от сатаны. Добро может быть понятно только как мера вещей в Боге, и ни одно побуждение, ни одно действие не есть благо, если его критерием не является Бог и оно не согласуется с Законом.

В противоположность этому Иешуа настаивает на том, что от рождения нет злых людей, добро присуще человеку как данность, и только внешние обстоятельства могут повлиять на человека, сделав его «несчастным», как, например, Крысобоя, но изменить «добрую» природу они не могут. Рассуждая о Крысобое, Иешуа говорит: «С тех пор, как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств » (с. 444), но даже эти приобретенные качества ему не хочется подводить под категорию зла. Иешуа отрицает зло как таковое, заменяя это понятие словом несчастье . Человек в этом мире, в таком случае, зависит только от обстоятельств, которые могут быть несчастливыми и привнести в изначально добрую природу такие новые черты, как, скажем, жестокость и черствость. Но их можно «стереть» увещеванием, воспитанием, проповедью: Иешуа считает, что беседа с Крысобоем помогла бы последнему измениться. Подобное рассуждение отчасти напоминает одно из положений греческой философии о том, что зло есть отсутствие добра, а отсутствие должного поведения – несчастье, произошедшее в результате рокового стечения обстоятельств. Отсутствие зла как монотеистического метафизического начала в данном контексте снимает вопрос о сатане – носителе космического зла, возникшего в результате свободного выбора сотворенных ангелов, – и о его борьбе за индивидуальную человеческую душу. В силу вступает не свободный выбор человека между добром (в Боге) и злом (в сатане), а игра случая. Позиция Иешуа уязвима: «добрые люди», изуродовавшие Крысобоя, сделали отнюдь не доброе дело, и «несчастный» Крысобой о своей природной доброте как будто «забыл». Отвергая онтологическое существование зла, Иешуа, бесспорно, отвергает сатану в качестве носителя такового. Его рассуждение имеет продолжение в диалоге Воланда и Левия на крыше Пашкова дома. Воланд, являя собой воплощенное зло, насмехается над Левием, который, будучи прямым последователем Иешуа, отрицает наличие зла и в то же время прекрасно знает о том, что оно есть, и даже общается с сатаной. Сравнивая зло с тенью, падающей от предмета, Воланд спрашивает у Левия: «…что бы делало твое добро, если бы не существовало зла?» (с. 776). О том, что именно считает добром ученик Иешуа, мы будем говорить в посвященной ему главе, но понимает он добро весьма своеобразно. Из рассуждений Воланда ясно, что добро он считает первичным – ведь «тень от шпаги» не может возникнуть без самой шпаги. Но в таком случае ясно, что и «добро» Иешуа, да и сам Иешуа – тени от Иисуса Христа, ведь Иешуа возник только потому, что «списан» с Иисуса и является Его копией и – одновременно – негативом. «Добро» Иешуа и Левия – это понятие, существующее вне Бога для тех, кто верит только в жизненные обстоятельства, в их решающую роль.

Иешуа проповедует добро как сущностную категорию, данную изначально всем людям. Но почему-то под определение «добрый» попадают чрезвычайно непривлекательные люди – противопоставлений им в романе мастера нет. Мрачный фанатик и потенциальный убийца (из лучших побуждений!) Левий, «жестокий», эгоцентричный, закрытый для людей Пилат, коварный и хитрый Афраний, чудовищный Крысобой, корыстный доносчик Иуда – все они делают чрезвычайно дурные дела, даже если их побуждения сами по себе хороши. Пилат защищает кесаря и закон и стоит на страже порядка; Крысобой отличился как смелый воин и расправляется с разбойниками и мятежниками; Иуда служит Синедриону и тоже ратует за порядок: побуждения у всех благие, а вот действия предосудительные.

Надо сказать, что надежды Иешуа на силу воспитания и нравоучений развенчаны примером Иуды: беседа с «философом» нисколько не изменила сребролюбивого доносчика, смерть Иешуа даже тенью не легла на него и не омрачила радостного возбуждения от предвкушения свидания с такой же, как и он сам, провокаторшей Низой и от получения денег за хорошо выполненную работу.

Христа можно считать антагонистом Иешуа и в вопросе добра и зла. Вся мера добра, по Его словам, только в Боге. Люди могут быть злыми и добрыми, и это определяется по их поступкам: «Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы, а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны» (Ин. 3: 20–21).

Особо стоит вопрос о соседстве «истины» со «справедливостью». Если Иешуа говорит о переходе человечества в Царствие Божие, вопрос о государственной власти отпадает сам собой и для чего тогда рассуждать о власти кесаря – непонятно. Если же речь идет об утопических временах, о коммунизме (или анархизме?) как об обществе, при котором отпадет необходимость государственной власти, эта позиция носит прямо-таки революционный характер и, естественно, воспринимается представителями властей как призыв к мятежу. Булгаковский Пилат неспроста интересуется, что именно понимает Иешуа под «истиной», ибо это философская категория, тогда как «справедливость» – понятие социального характера. Ответ он получает вполне материалистический: истина оказывается относительной, в данный момент истинно то, что у прокуратора болит голова. Почти по Марксу. Полностью свою позицию Иешуа объяснил, пересказав прокуратору то, что говорил в доме Иуды: «В числе прочего я говорил… что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть» (с. 447). О Царствии Божием – ни слова. Значит, время безвластия наступит на земле. Но перед этим Иешуа ясно сказал, что «храм старой веры» заменится «новым храмом истины», т. е. истина (вероятно, вкупе со «справедливостью») заменит веру в Бога и станет новым объектом поклонения. Иешуа – пророк грядущего утопического коммунизма. Он принимает смерть за свои убеждения и прощает Пилата. И хотя его смерть вовсе не добровольна, она принята за идеалы, к которым свойственно возвращаться человечеству и которые уже победили в той стране, в которой родился мастер, в стране, еще не достигшей идеала безвластия, но находящейся на пути к нему, а оттого создавшей самую страшную по своей изощренной лживости власть.

Читательские симпатии вызывает простодушие и благодушие Иешуа, хотя его «царство истины» и «добро» весьма сомнительны. Читателю нравятся диссиденты, читатель всегда не доволен властью. Но проповедь Иешуа вовсе не миролюбива, она идеологична – это очевидно. Синедрион почувствовал антиклерикальную направленность речей «философа»: ведь он, хотя и не призывал немедленно разрушить храм, говорил, что рано или поздно старая вера рухнет. Каифа заявил прокуратору: «Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи!» (с. 454). Страх Каифы понятен. Понятно, что противник первосвященника Пилат с удовольствием поступил бы наперекор желанию Каифы, но и он понимает, насколько опасен Иешуа не только для Иудеи, но и для Рима. Рассказывая на базаре, что власть не есть неизбежность, Иешуа явно способен поторопить наступление благословенных времен и стать идейным зачинщиком бунта во имя грядущего коммунизма, или политической анархии, или просто против власти – ради немедленного осуществления «справедливости». Надо сказать, что Каифа не напрасно опасается возможной смуты: единственный ученик Иешуа готов мстить с ножом в руке. Как видим, проповедь Иешуа не внесла мира в его мрачную душу. Левий обвинил Бога в несправедливости, но в чем же ее видел Иешуа? Эту тему затрагивал и Воланд. «Все будет правильно…» (с. 797) – утешал он Маргариту, которая, точно переняв его успокоительную интонацию, в свою очередь увещевала Ивана Бездомного: «…все у вас будет так, как надо » (с. 811). Сатана, находящаяся в аду женщина, пророк-революционер толкуют о справедливости, не называя путей к ней.

Путь ищет каждый человек. И степень обаяния Иешуа является своеобразной лакмусовой бумажкой духовного состояния: чем меньше отождествлений с Христом позволяет себе читатель, сострадая Иешуа, тем убедительнее смелое диссидентское начало. Мы видим страдальца за гуманистические идеалы. По булгаковским временам ход опасный, но в контексте всего творчества Булгакова вполне логичный. Кто утверждает наступление «царства справедливости»? Бродячий философ, скрыто иронизирующий над мучительным вопросом Достоевского: возможна ли истина без Христа? Ну конечно, отвечает Иешуа, только в соединении со справедливостью.

В 1939 году Булгаков написал пьесу «Батум» о молодых годах Сталина. Первоначально она называлась «Пастырь». Юный семинарист-революционер, бесстрашно отвергший религию, своими рассуждениями похож на Иешуа. Но в пьесе характер молодого Сталина вмещает в себя не только очевидную прогрессивность и пророческий дар, в нем отчетливо проступают демонические черты, создается некий гибрид Христа, сатаны, революционера, в общем, антихриста. Все то, что в Иешуа таится подспудно и расшифровывается только с помощью Евангелий, в Сталине подается пугающе явно. Молодой Сталин становится воплотившимся Иешуа, стершим благостный грим, точнее, постепенно стирающим его. Конечно же, и он – тоже пророк.

Однако пророк, философ и безумец Иешуа куда больше этих характеристик. Он ведает «светом» в надмирной, дуальной Воланду сфере, т. е. в духовной иерархии наделен властью манихейского размаха. Но это и есть неправедный агнец, лживая копия Христа, Его противоборец – антихрист. Сталин в «Батуме» – земной ставленник антихриста, осуществитель политических идей. Булгаков увидел в отрекшемся от Бога семинаристе черты грядущего на земле антихриста, но он еще не вырос в того, кого с восторгом примут за Мессию, потому что исповедуемый им атеизм дает разгул только культу личности, но не сатаны. Личностью он и ограничен, он весь «здесь и сейчас», хотя сатане проход в это «здесь» открыт именно благодаря воплощению антихриста.

Похожий внешне на Христа самозванец-антихрист должен прийти в конце времен, чтобы обмануть давно отложивших Новый Завет на книжные полки людей видимостью второго пришествия Христа и быть принятым за Него. Учение святых отцов Церкви об антихристе делает упор на этом видимом сходстве. Но и роман мастера построен в соответствии с этим: в разыгранной мистерии Иешуа играет роль Иисуса, выдает себя за Него доверчивому читателю (перед этим – зрителям или «интуитивистам», каковым, вероятно, оказался мастер). В общем, запыленная повседневностью икона вдруг заиграла обманчиво яркими красками. Евангелисты отошли на второй план.

В этом мире сатана может действовать только через человека, через его мысли, чувства, сердце. Антихрист – воплощение сатаны; он рожден земной женщиной и сатаной (по одной из версий принявшим облик собаки или шакала) и после физического воплощения обретает над людьми непомерную власть.

В романе мастера, естественно, нет никаких указаний на «родословную» Иешуа (отец-сириец – всего лишь слух). Но в иномирности Иешуа создает оппозицию сатане не потому, что они воюют друг с другом: сферы у них разные, методы воздействий – тоже, но они едины в противоборстве Творцу. В трактовке Булгакова, как представляется, Иешуа-антихрист не склонен считать свое «ведомство» в чем-то уступающим «ведомству» Воланда. Просто антихрист до определенного времени полностью не проявлен, его роль не так отчетлива и прочитываема, как роль сатаны, более прикровенна.

Мастеру совершенно понятно, кто такой Иешуа: в своей жизни он насмотрелся на истину и справедливость без Бога. Он видел, во имя кого утверждается «новый храм истины», видел гигантских идолов, соперничающих с ершалаимскими, поставленных во славу человека, который призван облагодетельствовать мир, якобы во имя «справедливости», а по сути, поставил себя на место преданного им Бога. Вот почему мастер не хочет «света» антихриста, не просит о нем, не стремится даже к разговору об Иешуа: Воланд сам передает мастеру «оценку» Иешуа. Прекрасно поняв, что значит реализация идеалов антихриста, мастер не намерен поклоняться Иешуа, а потому не заслужил «света», предпочтя уход в проявленную тьму, к сатане. Обольститель в роли пророка и философа не так страшен, как действительность, рожденная благодаря ему и питающаяся его силой.

Провокация – основная черта «сатанинских» персонажей произведений Булгакова. Сталин в «Батуме» уговаривает одноклассника передать пакет с листовками, что делает его сообщником революционной деятельности мятежного семинариста; провокатором является Рудольфи из «Театрального романа» и т. д. Весь роман «Мастер и Маргарита» построен на действенности провокации: Воланд, Иуда, Низа, Алоизий – провокаторы. Иешуа тоже выступает в этой роли. Он обращается к Пилату с наивно-провокационной просьбой: «А ты бы меня отпустил, игемон» (с. 448). Понтий Пилат (не евангельский, который вообще никакой вины за Иисусом не нашел , а булгаковский, только что столкнувшийся с «делом государственной важности» – именно так воспринималось высказывание об упразднении в будущем власти римского кесаря) прекрасно знал, что подобное высказывание могло квалифицироваться как «оскорбление величества» или, во всяком случае, как посягательство на «божественную власть» кесаря. Такого рода преступление каралось повешением на кресте, именовавшимся у римлян «пр?клятым (или несчастным) деревом».

Поскольку все четыре Евангелия утверждают, что Пилат не нашел в Иисусе Христе никакой вины, поскольку вопрос не касался римской власти вообще, то, естественно, никаких психологических коллизий, противостояний и мук совести у евангельского Пилата возникнуть не могло, кроме одного: он не смог защитить Иисуса от иудейской толпы, которая и приговорила Его к казни. Версия мастера намеренно уводит читателя в совершенно не связанные с Новым Заветом области, ассоциируясь с современным Булгакову обществом, ибо в чем-чем, но только не в трусости можно обвинить евангельского Пилата: он приложил все усилия, чтобы спасти осужденного, уговаривая толпу и вынудив иудеев признать свою вину. «Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки пред народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы. И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших » (Мф. 27: 24–25).

Но в ершалаимских событиях бродяга, признавший свою вину в присутствии свидетелей и по римскому праву подлежащий бесспорной казни, просит прокуратора отпустить его. Нетрудно представить себе, что вышло бы, согласись прокуратор на подобную авантюру. Либо его казнили бы вместе с Иешуа, либо пришлось бы «инкогнито» бежать с философом из Ершалаима. Но где мог укрыться Пилат от всевидящего Афрания? Тем не менее просьба прозвучала, и она заставила Пилата испугаться, потому что он, прокуратор, вовсе не собирался умирать из-за незнакомого, хоть и симпатичного ему человека. Карьера, власть – это реальность. И тем более не собирался он умирать за политические взгляды, которые не разделял. Но Иешуа перед казнью недвусмысленно дал ему понять, что считает его трусом. Это стало главной виной пятого прокуратора Иудеи перед Иешуа и никогда не могло быть вменено в вину Пилату Понтийскому, при котором был распят Иисус Христос.

Новый завет Переводчик: Уильям ТиндейлГод и место первой публикации: 1526, ГерманияЛитературная форма: религиозный текстСОДЕРЖАНИЕАнглийский протестантский реформатор и лингвист Уильям Тиндейл первым перевел Библию на английский язык с греческого и еврейского