Кто придумал Вия? Гоголь «Вий» – анализ.
Содержание статьи
Мистическую повесть «Вий» Гоголь написал в конце 1834 года. Произведение вошло в сборник писателя «Миргород» (1835).
На нашем сайте можно читать онлайн краткое содержание «Вия» по главам. Представленный пересказ подойдет для читательского дневника, подготовки к уроку литературы.
Главные герои
Хома Брут – семинарист, философ. Читал три ночи молитвы над умершей панночкой-ведьмой; «был нрава веселого» .
Панночка – ведьма, дочь сотника, над ее умершим телом Хома читал молитвы.
Сотник – богач, отец панночки-ведьмы, «уже престарелый» , около 50-ти лет.
Другие персонажи
Халява – богослов (затем звонарь), приятель Хомы.
Тиберий Горобець – ритор (затем философ), приятель Хомы.
Вий – славянское демоническое существо с веками до земли.
Самым торжественным событием для киевской семинарии были вакансии (каникулы), когда всех семинаристов распускали по домам. Бурсаки шли толпой по дороге, постепенно разбредаясь в стороны. Как-то «во время подобного странствования три бурсака» – богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобець решили по дороге зайти в ближайший хутор, чтобы запастись провиантом. Семинаристов впустила к себе старуха и разместила отдельно.
Философ Хома собирался уже спать, как к нему вошла хозяйка. Ее глаза горели «каким-то необыкновенным блеском» . Хома понял, что не может пошевелиться. Старуха же вскочила на спину философу, «ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих» . Хома понял, что старуха ведьма, и начал читать молитвы и заклятья против духов. Когда старуха ослабла, он выпрыгнул из-под нее, вскочил ей на спину и начал бить поленом. Ведьма закричала, постепенно ослабла и упала на землю. Начинало светать, и философ увидел перед собой вместо ведьмы красавицу. «Затрепетал, как древесный лист, Хома» и пустился бежать во весь дух в Киев.
Распространились слухи, что дочь богатого сотника вернулась домой вся избитая и перед смертью «изъявила желание, чтобы отходную по ней и молитвы» три дня читал киевский семинарист Хома Брут. За философом прямо в семинарию прислали экипаж и шесть козаков. По приезду Хому сразу отвели к сотнику. На расспросы пана философ ответил, что не знает ни его дочь, ни причин такой ее воли. Сотник показал философу умершую. Брут к своему ужасу понял, что это «была та самая ведьма, которую убил он» .
После ужина Хому отвели в церковь, где был гроб с покойной, и заперли за Брутом двери. Философу показалось, словно панночка «глядит на него закрытыми глазами» . Неожиданно мертвая приподняла голову, затем вышла из гроба и с закрытыми глазами последовала к философу. В страхе Хома очертил вокруг себя круг и начал читать молитвы и заклинания против нечисти. Панночка не смогла переступить через круг и снова легла в гроб. Вдруг гроб поднялся и начал летать по церкви, но даже так ведьма не пересекла очерченного круга. «Гроб грянулся на середине церкви» , из него поднялся «синий, позеленевший» труп, но тут послышался крик петуха. Труп опустился в гроб, и гроб захлопнулся.
Вернувшись в поселение, Хома лег спать и после обеда «был совершенно в духе» . «Но чем более время близилось к вечеру, тем задумчивее становился философ» – «страх загорался в нем» .
Ночью Хому снова отвели в церковь. Философ сразу очертил вокруг себя круг и начал читать. Через час он поднял глаза и увидел, что «труп уже стоял перед ним на самой черте» . Умершая начала произносить какие-то страшные слова – философ понял, что «она творила заклинания» . По церкви пошел ветер, и что-то забилось в стекла церковных окон, пыталось попасть внутрь. Наконец вдали послышался крик петуха, и все прекратилось.
Вошедшие сменить философа нашли его едва живого – за ночь Хома весь поседел. Брут попросил у сотника разрешения не идти в церковь на третью ночь, но пан ему пригрозил и распорядился продолжать.
Придя в церковь, философ снова очертил круг и начал читать молитвы. Вдруг в тишине железная крышка гроба с треском лопнула. Умершая поднялась и начала читать заклинания. «Вихорь поднялся по церкви, попадали на землю иконы» , двери сорвались с петель и в церковь влетела «несметная сила чудовищ» . По призыву ведьмы в церковь вошел «приземистый, дюжий, косолапый человек», весь в черной земле и с железным лицом. Его длинные веки были опущены до самой земли. Вий сказал: «Подымите мне веки: не вижу!» . Внутренний голос шепнул философу не смотреть, но Хома глянул. Вий тут же закричал: «Вот он!» , и указал на философа железным пальцем. Вся нечисть бросилась на Брута. «Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха».
Раздался второй петушиный крик – первый нечисть прослушала. Духи бросились убегать, но не смогли выбраться. «Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами» , обросла лесом и сорняками, «и никто не найдет теперь к ней дороги» .
Слухи о случившемся дошли до Киева. Халява и Горобець пошли помянуть душу Хомы в шинок. Во время беседы Горобець высказался, что Хома пропал «оттого, что побоялся» .
Заключение
Повесть Н. В. Гоголя «Вий» принято относить к прозе романтизма. В рассказе фантастический, романтический мир представляется исключительно ночным, тогда как реальный мир – дневным. При этом и сам Хома не является классическим романтическим героем – в нем много от обывателя, он не противопоставляется толпе.
Тест по повести
Проверьте запоминание краткого содержания тестом:
Рейтинг пересказа
Средняя оценка: 4.6 . Всего получено оценок: 159.
Самое долгожданное событие для семинарии — вакансии, когда бурсаки (казённокоштные семинаристы) распускаются по домам. Группами они направляются из Киева по большой дороге, зарабатывая пропитание духовным песнопением по зажиточным хуторам.
Три бурсака: богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобец, — сбившись в ночи с дороги, выходят к хутору. Старуха хозяйка пускает бурсаков переночевать с условием, что положит всех в разных местах. Хома Брут уже собирается заснуть мертвецки в пустом овечьем хлеву, как вдруг входит старуха. Сверкая глазами, она ловит Хому и вспрыгивает ему на плечи. «Эге, да это ведьма», — догадывается бурсак, но уже несётся над землёй, пот катится с него градом. Он начинает припоминать все молитвы и чувствует, что ведьма при этом ослабевает. С быстротою молнии успевает Хома выпрыгнуть из-под старухи, вскакивает ей на спину, подхватывает полено и начинает охаживать ведьму. Раздаются дикие вопли, старуха падает в изнеможении на землю — и вот уже перед Хомой лежит с последними стонами молодая красавица. В страхе бурсак пускается бежать во весь дух и возвращается в Киев.
Хому призывает к себе ректор и приказывает ехать в дальний хутор к богатейшему сотнику — читать отходные молитвы по его дочери, возвратившейся с прогулки избитой. Предсмертное желание панночки: отходную по ней три ночи должен читать семинарист Хома Брут. Чтобы он не сбежал по дороге, прислана кибитка и человек шесть здоровых Козаков. Когда бурсака привозят, сотник спрашивает его, где он познакомился с его дочкой. Но Хома сам этого не знает. Когда его подводят к гробу, он узнает в панночке ту самую ведьму.
За ужином бурсак слушает рассказы Козаков о проделках панночки-ведьмы. К ночи его запирают в церкви, где стоит гроб. Хома отходит к клиросу и начинает читать молитвы. Ведьма встаёт из гроба, но натыкается на очерченный Хомой вокруг себя круг. Она возвращается в гроб, летает в нем по церкви, но громкие молитвы и круг защищают Хому. Гроб падает, позеленевший труп встаёт из него, но слышится отдалённый крик петуха. Ведьма падает в гроб, и крышка его захлопывается.
Днём бурсак спит, пьёт горилку, слоняется по селению, а к вечеру становится все задумчивее. Его опять отводят в церковь. Он чертит спасительный круг, читает громко и поднимает голову. Труп стоит уже рядом, вперив в него мёртвые, позеленевшие глаза. Страшные слова ведьминых заклинаний ветер несёт по церкви, несметная нечистая сила ломится в двери. Крик петуха вновь прекращает бесовское действо. Ставшего седым Хому находят утром еле живого. Он просит сотника отпустить его, но тот грозит страшным наказанием за непослушание. Хома пытается бежать, но его ловят.
Тишина третьей адской ночи внутри церкви взрывается треском железной крышки гроба. Зубы ведьмы стучат, с визгом несутся заклинания, двери срываются с петель, и несметная сила чудовищ наполняет помещение шумом крыл и царапаньем когтей. Хома уже поёт молитвы из последних сил. «Приведите Вия!» — кричит ведьма. Приземистое косолапое чудовище с железным лицом, предводитель нечистой силы, тяжёлыми шагами вступает в церковь. Он приказывает поднять ему веки. «Не гляди!» — слышит внутренний голос Хома, но не удерживается и смотрит. «Вот он!» — указывает Вий на него железным пальцем. Нечистая сила кидается на философа, и дух вылетает из него. Уже второй раз кричит петух, первый прослушали духи. Они бросаются прочь, но не успевают. Так и остаётся навеки стоять церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обрастает бурьяном, и никто не найдёт к ней теперь дороги.
Узнав об участи Хомы, Тиберий Горобец и Халява поминают в Киеве его душу, заключая после третьей кружки: пропал философ оттого, что побоялся.
Единственное и радостное событие в семинарии наступает тогда, когда семинаристов отпускают по домам. Группами они отправляются из Киева по большой дороге, зарабатывая себе на питание духовными песнопениями по зажиточным хуторам.
Как-то трое семинаристов: богослов Халява, философ Фома и ритор Тиберий отправились в путь. Ночью, сбившись с дороги, они выходят к небольшому хутору. Хозяйка пускает путников переночевать с условием, что разместит их в разных местах. Фома, расположившийся в овечьем хлеву, пытается заснуть. Вдруг заходит старуха и, сверкая глазами, ловит Фому. Она проворно запрыгивает ему на плечи. Но не успел Фома опомниться и подумать, что это ведьма, как понёсся над землёй. Он вспомнил все молитвы и почувствовал, как силы ведьмы слабеют. Изловчившись, он сталкивает старуху и вскакивает ей на спину, нанося удары поленом. Послышались дикие вопли. Старуха падает на землю, а вместо неё лежит молодая девушка, которая стонет. Фома, испугавшись, бежит в Киев.
Ректор, позвав Фому, приказывает отправляться в дальний хутор к богатому сотнику читать отходную молитву по его дочери. Когда Фому привозят в хутор, сотник спрашивает, как он познакомился с его дочкой, так как перед смертью она просила, чтобы отходную три ночи подряд читал. Подойдя к гробу, он узнаёт в панночке ведьму.
Наступила ночь. Фому закрывают в церкви. Он начинает читать молитвы, начертив вокруг себя круг. Ведьма встаёт из гроба и пытается подойти к Фоме, но натыкается на круг. Возвращаясь в гроб, она летает в нём по церкви, пока не падает, так как слышится крик петуха и крышка захлопывается. Днём Фома спит, пьёт водку, а к вечеру его одолевают мрачные мысли. Вот опять его ведут в церковь, где он снова чертит круг и читает молитвы. Подняв голову, он видит ведьму, стоявшую рядом. Страшные слова заклинаний разносит ветер по церкви, да только слышится, как ломится нечистая сила в двери и завывает.
С кукареканьем петуха бесовское действие прекращается. Фома после второй ночи поседел, и его ели живого вынесли из церкви. Тишина третьей адской ночи взрывается треском железной крышки гроба. С визгом несутся заклинания, двери срываются с петель, и огромное полчище чудовищ наполняет помещение шумом крыльев и царапанье когтей. Ведьма приказывает привести Вия. Косолапое чудовище, предводитель нечистой силы тяжёлыми шагами вступает в церковь. Силы Фомы слабеют, а Вий показывая на Фому пальцем, окружает и душит его.
Прокричал второй раз петух и нечистые бросаются из церкви, но не успевают. Осталась церковь стоять с завязнувшими в дверях и окнах чудовищах. Уже не видно, где церковь, так как заросло всё травой. Никто не может найти к ней дороги туда, и выбраться тем более. Дружки Фомы поминают в Киеве душу. Пропал Фома от того, что побоялся.
При анализе повести «Вий» сразу бросается в глаза, что она представляет собою произведение, в котором как и в других ранних рассказах Гоголя романтизм неразрывно смешивается с реализмом: жанровые картины сменяются фантастическими, образы вымышленные, – какие-то мистические чудовища, порождение испуганного воображения народа и самого автора, стоят рядом с самыми обыкновенными людьми. Картины природы идиллически-мирной перемешаны здесь у Гоголя с пейзажами, полными мистического ужаса и тревоги.
Романтический элемент в «Вие»
Романтический элемент повести более всего заметен при её анализе в развитии народного верованья в существование какого-то таинственного Вия, в существование ведьм и в возможность их общения с обыкновенными людьми. Красавица-панночка, дочь сотника, обладает способностью оборачиваться в собаку и в старуху; она пьет кровь у людей, особенно у детей; она носится на плечах у тех парней, которые ей нравятся, и замучивает их. Про неё много страшных историй знают дворовые её отца. Она находится в общении и с представителями «нечистой силы» – с темными силами земли, которые олицетворены в виде чертей-демонов, и Вия – которого сам Гоголь называет «начальником гномов» .
Пристрастие романтиков к пользованию волшебными мотивами народного творчества было присуще и Гоголю. Ему достаточно было намека для того, чтобы его собственное воображение легко и свободно начинало творить в этой области. Гоголь тяготел к этому миру фантазии и потусторонней жизни, вероятно, потому, что, нервный и впечатлительный с детства, он сам не чужд был мистицизма .
Вот почему все то ужасное, что творилось по ночам в церкви, около гроба ведьмы, описано Гоголем в таких ярких, живых красках, что производит впечатление кошмара, горячечной галлюцинации. В русской литературе не было картины ужаснее этой сцены «Вия», в которой, необузданная до болезненности, фантазия писателя-романтика так изумительно сочеталась с описательной силой художника-реалиста .
До какой болезненной проникновенности в «фантастическое» доходит Гоголь в «Вие», лучше всего видно, хотя бы, из описания той волшебной ночи, которую пережил Хома Брут, бегущий с ведьмой на плечах .
Даже из краткого анализа описания той «ночи чудес», – мистической ночи, когда совершаются чудеса, когда всё спит «с открытыми глазами» и молча говорит великие тайны, – видно, что все это пережито Гоголем, перечувствовано им самим ясно до ужаса .
Хома Брут несёт на себе ведьму. Иллюстрации к повести Гоголя «Вий». Художник А. Кукушкин
Невозможно реальнее представить «волшебное». Это опять какая-то галлюцинация, – рассказ о своем, когда-то виденном, сне.
Какими бледными, «нестрашными» мертвецами кажутся те, которые так часто встречаются в сочинениях Жуковского , если сравнить их с реалистическим описанием в «Вие» мертвого лица красавицы-ведьмы, с её мертвыми, невидящими очами!
Реалистический элемент в «Вие»
Реалистический элемент , выявляемый при анализе повести «Вий», выразился в описании Гоголем быта старой дореформенной киевской бурсы , в обрисовке типичных бурсаков и дворовых пана-сотника.
Бурса была своеобразной школой, в которой только «избранные», – люди с выдающимися способностями и научными интересами, приобретали образование, – большинство же ничему не научивалось, но зато выносило оттуда характеры, вполне подходящие к потребностям того жесткого, сурового времени. Учеников там жестоко драли, держали впроголодь, и ученики, в свою очередь, занимались больше всего избиением друг друга, да заботой о собственною пропитании. Развлечения там были грубы и суровы. Немудрено, что, после такого воспитания, многие шли прямо в Запорожскую Сечь , искать там «лыцарской чести» и вольной жизни вне всяких законов.
Образ Хомы Брута в «Вие». Национальные малороссийские черты его характера
Героем повести «Вий» Гоголь выставил «философа» Хому Брута. Этот юноша представляет собою образ, в котором собрано иного типичный чисто-малороссийских народных черт. Анализ характера Хомы показывает человека, до преизбытка наделенного душевным равнодушием, которое окрашивалось порою юмором, порою – просто флегмой и ленью. Чему быть, тому не миновать» – обычная его поговорка, с которою он готов идти без борьбы навстречу самому чёрту. Такой фатализм очень скоро приводит этого гоголевского героя в душевное равновесие, из которого вывести его трудно. После своего приключения с ведьмой, Хома Брут плотно закусил в корчме и сразу успокоился, «глядел на приходивших и уходивших хладнокровно, довольными глазами и вовсе уже не думал о своем необыкновенном происшествии». В церкви он, глядя на страшную ведьму, сам успокаивает себя магическим: «ничего!»; когда жуть прокрадывается ему в сердце – он прогоняет ее таким же магическим напоминанием себе, что он – «казак », что ему стыдно «бояться» чего бы то ни было.
После первой страшной ночи в церкви Брут после сытного ужина сразу начинает чувствовать себя спокойным и довольным. «Философ был из числа тех людей, которых, если накормят, то у них пробуждается необыкновенная филантропия. Он, лежа со своей трубкой в зубах, глядел на всех необыкновенно сладкими глазами и беспрерывно поплевывал в сторону. Поседев от ужасов второй ночи, Хома, на расспросы о том, что происходит ночью в церкви, хладнокровно отвечает: «много на свете всякой драни водится! А страхи такие случаются... Ну...» – и больше ничего не сказал. Готовясь к третьей, последней ночи, Хома старается взять от жизни последнюю радость и пускается в такой пляс, что все на него смотрят с изумлением.

Хома Брут и Вий. Иллюстрации к повести Гоголя. Художник А. Кукушкин
Характерный образ казака-философа, фаталиста и флегматика, не раз рисовался Гоголем и до написания «Вия», и после этого. Старики-рассказчики, в уста которых вкладывает Гоголь свои «страховинны казочки», почти все отличаются у него этим же хладнокровием. «Экая невидальщина! Кто на своем веку не знался с нечистым!», – спокойно рассуждает один. В «Вие» друзья погибшего Хомы Брута – такие же «философы». «Так ему Бог дал! – спокойно заявляет фаталист Халява. – Пойдем в шинок, да помянем его душу!» Другой приятель Тиберий Горобец спокойно заявляет: «Я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся; а если бы не побоялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то ничего и не будет! Я знаю уже все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, все ведьмы». Не желанием сострить, прихвастнуть, прилгнуть проникнуты эти слова, – непоколебимой верой в истину своих слов и невозмутимым спокойствием... Эта удивительная, проникающая не только «Вий», но многие другие повести Гоголя черта – быть может, национальная, малороссийская. Реалист, по миросозерцанию, малоросс все волшебное, фантастическое в своих сказках и преданиях умеет представить реально. И только, при этом условии, волшебное, даже ужасное, может быть представлено юмористически.
Другие герои «Вия»
К «реалистическому» элементу «Вия» надо отнести при её анализе еще беглые, но мастерски сделанные характеристики других героев – приятелей Хомы Брута и дворовых сотника. Особенно удалось Гоголю изображение пьяной беседы подгулявших сторожей Хомы, из отдельных отрывистых фраз, которыми они обмениваются, ясно и определенно вырисовывается физиономия каждого.
В отношении «психологического» анализа героев автором повесть «Вий» тоже представляет большой интерес: Гоголю удалось изобразить постепенное нарастание страха в бесстрашном, спокойном сердце бурсака.
В подстрочном примечании к повести Гоголь говорит: «Вий – есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки на глазах идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в той же простоте, как слышал».
Об этом свидетельствует хотя бы, его собственное признание, что страшные сказки в детстве его очень занимали и волновали. В повести «Старосветские помещики » Гоголь в одном месте вспоминает, как часто в детстве он слышал таинственный голос, звавший его по имени. «Признаюсь, – говорит он, – мне всегда был страшен этот таинственный зов. Я помню, в детстве я часто его слышал. Иногда вдруг позади меня кто-то явственно произносит мое имя. Я, обыкновенно, тогда бежал с величайшим страхом и занимавшимся дыханием из сада...»
«Леса, луга, небо, долины – все, казалось, как будто спало с открытыми глазами; ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь; в ночной свежести было что-то влажно-теплое; тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину; такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непонятным всадником на спине...».
«...Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко, и что сверх её находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до самой глубины, моря; по крайней мере, он видел ясно, как он отражался в ней вместе с сидевшею на спине старухою. Он видел, как, вместо месяца, светило там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели; он видел, как из-за осоки выплывала русалка... Видит ли он это, или не видит? Наяву ли его, или снится? Но там что? ветер, или музыка? звенит, звенит и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью.
«Что это?» – думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю прыть... Он чувствовал бесовски-сладкое чувство, он чувствовал какое-то томительно-страшное наслаждение...».
«Философом» он назван потому, что был в предпоследнем классе бурсы. В последнем классе преподавалось только «богословие», и ученики носили название «богословов»; в предпоследнем классе преподавалась «философия» – и ученики назывались «философами».
Вий – есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки на глазах идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал. (Н. В. Гоголь)
Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки. Грамматики, риторы, философы и богословы , с тетрадями под мышкой, брели в класс. Грамматики были еще очень малы; идя, толкали друг друга и бранились между собою самым тоненьким дискантом; они были все почти в изодранных или запачканных платьях, и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью; как то: бабками, свистелками, сделанными из перышек, недоеденным пирогом, а иногда даже и маленькими воробьенками, из которых один, вдруг чиликнув среди необыкновенной тишины в классе, доставлял своему патрону порядочные пали в обе руки, а иногда и вишневые розги. Риторы шли солиднее: платья у них были часто совершенно целы, но зато на лице всегда почти бывало какое-нибудь украшение в виде риторического тропа: или один глаз уходил под самый лоб, или вместо губы целый пузырь, или какая-нибудь другая примета; эти говорили и божились между собою тенором. Философы целою октавою брали ниже: в карманах их, кроме крепких табачных корешков, ничего не было. Запасов они не делали никаких и все, что попадалось, съедали тогда же; от них слышалась трубка и горелка иногда так далеко, что проходивший мимо ремесленник долго еще, остановившись, нюхал, как гончая собака, воздух.
Вий. Фильм 2014 г.
Рынок в это время обыкновенно только что начинал шевелиться, и торговки с бубликами, булками, арбузными семечками и маковниками дергали наподхват за полы тех, у которых полы были из тонкого сукна или какой-нибудь бумажной материи.
– Паничи! паничи! сюды! сюды! – говорили они со всех сторон. – Ось бублики, маковники, вертычки, буханци хороши! ей-богу, хороши! на меду! сама пекла!
Другая, подняв что-то длинное, скрученное из теста, кричала:
– Ось сусулька! паничи, купите сусульку!
– Не покупайте у этой ничего: смотрите, какая она скверная – и нос нехороший, и руки нечистые…
Но философов и богословов они боялись задевать, потому что философы и богословы всегда любили брать только на пробу и притом целою горстью.
По приходе в семинарию вся толпа размещалась по классам, находившимся в низеньких, довольно, однако же, просторных комнатах с небольшими окнами, с широкими дверьми и запачканными скамьями. Класс наполнялся вдруг разноголосными жужжаниями: авдиторы выслушивали своих учеников; звонкий дискант грамматика попадал как раз в звон стекла, вставленного в маленькие окна, и стекло отвечало почти тем же звуком; в углу гудел ритор, которого рот и толстые губы должны бы принадлежать, по крайней мере, философии. Он гудел басом, и только слышно было издали: бу, бу, бу, бу… Авдиторы, слушая урок, смотрели одним глазом под скамью, где из кармана подчиненного бурсака выглядывала булка, или вареник, или семена из тыкв.
Когда вся эта ученая толпа успевала приходить несколько ранее или когда знали, что профессора будут позже обыкновенного, тогда, со всеобщего согласия, замышляли бой, и в этом бою должны были участвовать все, даже и цензора, обязанные смотреть за порядком и нравственностию всего учащегося сословия. Два богослова обыкновенно решали, как происходить битве: каждый ли класс должен стоять за себя особенно или все должны разделиться на две половины: на бурсу и семинарию. Во всяком случае, грамматики начинали прежде всех, и как только вмешивались риторы, они уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву. Потом вступала философия с черными длинными усами, а наконец и богословия, в ужасных шароварах и с претолстыми шеями. Обыкновенно оканчивалось тем, что богословия побивала всех, и философия, почесывая бока, была теснима в класс и помещалась отдыхать на скамьях. Профессор, входивший в класс и участвовавший когда-то сам в подобных боях, в одну минуту, по разгоревшимся лицам своих слушателей, узнавал, что бой был недурен, и в то время, когда он сек розгами по пальцам риторику, в другом классе другой профессор отделывал деревянными лопатками по рукам философию. С богословами же было поступаемо совершенно другим образом: им, по выражению профессора богословия, отсыпалось по мерке крупного гороху, что состояло в коротеньких кожаных канчуках .
В торжественные дни и праздники семинаристы и бурсаки отправлялись по домам с вертепами . Иногда разыгрывали комедию, и в таком случае всегда отличался какой-нибудь богослов, ростом мало чем пониже киевской колокольни, представлявший Иродиаду или Пентефрию, супругу египетского царедворца. В награду получали они кусок полотна, или мешок проса, или половину вареного гуся и тому подобное.
Весь этот ученый народ, как семинария, так и бурса, которые питали какую-то наследственную неприязнь между собою, был чрезвычайно беден на средства к прокормлению и притом необыкновенно прожорлив; так что сосчитать, сколько каждый из них уписывал за вечерею галушек, было бы совершенно невозможное дело; и потому доброхотные пожертвования зажиточных владельцев не могли быть достаточны. Тогда сенат, состоявший из философов и богословов, отправлял грамматиков и риторов под предводительством одного философа, – а иногда присоединялся и сам, – с мешками на плечах опустошать чужие огороды. И в бурсе появлялась каша из тыкв. Сенаторы столько объедались арбузов и дынь, что на другой день авдиторы слышали от них вместо одного два урока: один происходил из уст, другой ворчал в сенаторском желудке. Бурса и семинария носили какие-то длинные подобия сюртуков, простиравшихся по сие время: слово техническое, означавшее – далее пяток.
Самое торжественное для семинарии событие было вакансии – время с июня месяца, когда обыкновенно бурса распускалась по домам. Тогда всю большую дорогу усеивали грамматики, философы и богословы. Кто не имел своего приюта, тот отправлялся к кому-нибудь из товарищей. Философы и богословы отправлялись на кондиции, то есть брались учить или приготовлять детей людей зажиточных, и получали за то в год новые сапоги, а иногда и на сюртук. Вся ватага эта тянулась вместе целым табором; варила себе кашу и ночевала в поле. Каждый тащил за собою мешок, в котором находилась одна рубашка и пара онуч. Богословы особенно были бережливы и аккуратны: для того чтобы не износить сапогов, они скидали их, вешали на палки и несли на плечах, особенно когда была грязь. Тогда они, засучив шаровары по колени, бесстрашно разбрызгивали своими ногами лужи. Как только завидывали в стороне хутор, тотчас сворочали с большой дороги и, приблизившись к хате, выстроенной поопрятнее других, становились перед окнами в ряд и во весь рот начинали петь кант . Хозяин хаты, какой-нибудь старый козак-поселянин, долго их слушал, подпершись обеими руками, потом рыдал прегорько и говорил, обращаясь к своей жене: «Жинко! то, что поют школяры, должно быть очень разумное; вынеси им сала и что-нибудь такого, что у нас есть!» И целая миска вареников валилась в мешок. Порядочный кус сала, несколько паляниц , а иногда и связанная курица помещались вместе. Подкрепившись таким запасом грамматики, риторы, философы и богословы опять продолжали путь. Чем далее, однако же, шли они, тем более уменьшалась толпа их. Все почти разбродились по домам, и оставались те, которые имели родительские гнезда далее других.
Один раз во время подобного странствования три бурсака своротили с большой дороги в сторону, с тем чтобы в первом попавшемся хуторе запастись провиантом, потому что мешок у них давно уже был пуст. Это были: богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобець.
Богослов был рослый, плечистый мужчина и имел чрезвычайно странный нрав: все, что ни лежало, бывало, возле него, он непременно украдет. В другом случае характер его был чрезвычайно мрачен, и когда напивался он пьян, то прятался в бурьяне, и семинарии стоило большого труда его сыскать там.
Философ Хома Брут был нрава веселого. Любил очень лежать и курить люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отплясывал тропака. Он часто пробовал крупного гороху, но совершенно с философическим равнодушием, – говоря, что чему быть, того не миновать.
Ритор Тиберий Горобець еще не имел права носить усов, пить горелки и курить люльки. Он носил только оселедец , и потому характер его в то время еще мало развился; но, судя по большим шишкам на лбу, с которыми он часто являлся в класс, можно было предположить, что из него будет хороший воин. Богослов Халява и философ Хома часто дирали его за чуб в знак своего покровительства и употребляли в качестве депутата.
Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце только что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе. Богослов и философ шли молча, куря люльки; ритор Тиберий Горобець сбивал палкою головки с будяков, росших по краям дороги. Дорога шла между разбросанными группами дубов и орешника, покрывавшими луг. Отлогости и небольшие горы, зеленые и круглые, как куполы, иногда перемежевывали равнину. Показавшаяся в двух местах нива с вызревавшим житом давала знать, что скоро должна появиться какая-нибудь деревня. Но уже более часу, как они минули хлебные полосы, а между тем им не попадалось никакого жилья. Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния.
– Что за черт! – сказал философ Хома Брут, – сдавалось совершенно, как будто сейчас будет хутор.
Богослов помолчал, поглядел по окрестностям, потом опять взял в рот свою люльку, и все продолжали путь.
– Ей-богу! – сказал, опять остановившись, философ. – Ни чертова кулака не видно.
Но между тем уже была ночь, и ночь довольно темная. Небольшие тучи усилили мрачность, и, судя по всем приметам, нельзя было ожидать ни звезд, ни месяца. Бурсаки заметили, что они сбились с пути и давно шли не по дороге.
Философ, пошаривши ногами во все стороны, сказал наконец отрывисто:
– А где же дорога?
Богослов помолчал и, надумавшись, примолвил:
– Да, ночь темная.
Ритор отошел в сторону и старался ползком нащупать дорогу, но руки его попадали только в лисьи норы. Везде была одна степь, по которой, казалось, никто не ездил. Путешественники еще сделали усилие пройти несколько вперед, но везде была та же дичь. Философ попробовал перекликнуться, но голос его совершенно заглох по сторонам и не встретил никакого ответа. Несколько спустя только послышалось слабое стенание, похожее на волчий вой.
– Вишь, что тут делать? – сказал философ.
– А что? оставаться и заночевать в поле! – сказал богослов и полез в карман достать огниво и закурить снова свою люльку. Но философ не мог согласиться на это. Он всегда имел обыкновение упрятать на ночь полпудовую краюху хлеба и фунта четыре сала и чувствовал на этот раз в желудке своем какое-то несносное одиночество. Притом, несмотря на веселый нрав свой, философ боялся несколько волков.
– Нет, Халява, не можно, – сказал он. – Как же, не подкрепив себя ничем, растянуться и лечь так, как собаке? Попробуем еще; может быть, набредем на какое-нибудь жилье и хоть чарку горелки удастся выпить на ночь.
При слове «горелка» богослов сплюнул в сторону и примолвил:
– Оно конечно, в поле оставаться нечего.
Бурсаки пошли вперед, и, к величайшей радости их, в отдалении почудился лай. Прислушавшись, с которой стороны, они отправились бодрее и, немного пройдя, увидели огонек.
– Хутор! ей-богу, хутор! – сказал философ.
Предположения его не обманули: через несколько времени они увидели, точно, небольшой хуторок, состоявший из двух только хат, находившихся в одном и том же дворе. В окнах светился огонь. Десяток сливных дерев торчало под тыном. Взглянувши в сквозные дощатые ворота, бурсаки увидели двор, установленный чумацкими возами. Звезды кое-где глянули в это время на небе.
– Смотрите же, братцы, не отставать! во что бы то ни было, а добыть ночлега!
Три ученые мужа дружно ударили в ворота и закричали:
– Отвори!
Дверь в одной хате заскрипела, и минуту спустя бурсаки увидели перед собою старуху в нагольном тулупе.
– Кто там? – закричала она, глухо кашляя.
– Пусти, бабуся, переночевать. Сбились с дороги. Так в поле скверно, как в голодном брюхе.
– А что вы за народ?
– Да народ необидчивый: богослов Халява, философ Брут и ритор Горобець.
– Не можно, – проворчала старуха, – у меня народу полон двор, и все углы в хате заняты. Куды я вас дену? Да еще всё какой рослый и здоровый народ! Да у меня и хата развалится, когда помещу таких. Я знаю этих философов и богословов. Если таких пьяниц начнешь принимать, то и двора скоро не будет. Пошли! пошли! Тут вам нет места.
– Умилосердись, бабуся! Как же можно, чтобы христианские души пропали ни за что ни про что? Где хочешь помести нас. И если мы что-нибудь, как-нибудь того или какое другое что сделаем, – то пусть нам и руки отсохнут, и такое будет, что Бог один знает. Вот что!
Старуха, казалось, немного смягчилась.
– Хорошо, – сказала она, как бы размышляя, – я впущу вас; только положу всех в разных местах: а то у меня не будет спокойно на сердце, когда будете лежать вместе.
– На то твоя воля; не будем прекословить, – отвечали бурсаки.
Ворота заскрипели, и они вошли во двор.
– А что, бабуся, – сказал философ, идя за старухой, – если бы так, как говорят… ей-богу, в животе как будто кто колесами стал ездить. С самого утра вот хоть бы щепка была во рту.
– Вишь, чего захотел! – сказала старуха. – Нет у меня, нет ничего такого, и печь не топилась сегодня.
– А мы бы уже за все это, – продолжал философ, – расплатились бы завтра как следует – чистоганом. Да, – продолжал он тихо, – черта с два получишь ты что-нибудь!
– Ступайте, ступайте! и будьте довольны тем, что дают вам. Вот черт принес каких нежных паничей!
Философ Хома пришел в совершенное уныние от таких слов. Но вдруг нос его почувствовал запах сушеной рыбы. Он глянул на шаровары богослова, шедшего с ним рядом, и увидел, что из кармана его торчал преогромный рыбий хвост: богослов уже успел подтибрить с воза целого карася. И так как он это производил не из какой-нибудь корысти, но единственно по привычке, и, позабывши совершенно о своем карасе, уже разглядывал, что бы такое стянуть другое, не имея намерения пропустить даже изломанного колеса, – то философ Хома запустил руку в его карман, как в свой собственный, и вытащил карася.
Старуха разместила бурсаков: ритора положила в хате, богослова заперла в пустую комору, философу отвела тоже пустой овечий хлев.
Философ, оставшись один, в одну минуту съел карася, осмотрел плетеные стены хлева, толкнул ногою в морду просунувшуюся из другого хлева любопытную свинью и поворотился на другой бок, чтобы заснуть мертвецки. Вдруг низенькая дверь отворилась, и старуха, нагнувшись, вошла в хлев.
– А что, бабуся, чего тебе нужно? – сказал философ.
Но старуха шла прямо к нему с распростертыми руками.
«Эге-ге! – подумал философ. – Только нет, голубушка! устарела». Он отодвинулся немного подальше, но старуха, без церемонии, опять подошла к нему.
– Слушай, бабуся! – сказал философ, – теперь пост; а я такой человек, что и за тысячу золотых не захочу оскоромиться.
Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова.
Философу сделалось страшно, особливо когда он заметил, что глаза ее сверкнули каким-то необыкновенным блеском.
– Бабуся! что ты? Ступай, ступай себе с Богом! – закричал он.
Но старуха не говорила ни слова и хватала его руками.
Он вскочил на ноги, с намерением бежать, но старуха стала в дверях и вперила на него сверкающие глаза и снова начала подходить к нему.
Философ хотел оттолкнуть ее руками, но, к удивлению, заметил, что руки его не могут приподняться, ноги не двигались; и он с ужасом увидел, что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевелились на губах. Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха подошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось так быстро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за колени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подымались против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна. Когда уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе: «Эге, да это ведьма».
Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние, как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга, небо, долины – все, казалось, как будто спало с открытыми глазами. Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. В ночной свежести было что-то влажно-теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину. Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непонятным всадником на спине. Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко и что сверх ее находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до самой глубины моря; по крайней мере, он видел ясно, как он отражался в нем вместе с сидевшею на спине старухою. Он видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета. Она оборотилась к нему – и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже было на поверхности и, задрожав сверкающим смехом, удалялось, – и вот она опрокинулась на спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не покрытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эластически-нежной окружности. Вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, обсыпала их. Она вся дрожит и смеется в воде…
Видит ли он это или не видит? Наяву ли это или снится? Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью…
«Что это?» – думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю прыть. Пот катился с него градом. Он чувствовал бесовски сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение. Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не было у него, и он со страхом хватался за него рукою. Изнеможенный, растерянный, он начал припоминать все, какие только знал, молитвы. Он перебирал все заклятия против духов – и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то слабее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе.

Хома Брут несёт на себе ведьму. Иллюстрации к повести Гоголя «Вий». Художник А. Кукушкин
«Хорошо же!» – подумал про себя философ Хома и начал почти вслух произносить заклятия. Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и вскочил, в свою очередь, к ней на спину. Старуха мелким, дробным шагом побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух свой. Земля чуть мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хотя и неполном свете. Долины были гладки, но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в его глазах. Он схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил колотить старуху. Дикие вопли издала она; сначала были они сердиты и угрожающи, потом становились слабее, приятнее, чище, и потом уже тихо, едва звенели, как тонкие серебряные колокольчики, и заронялись ему в душу; и невольно мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха? «Ох, не могу больше!» – произнесла она в изнеможении и упала на землю.
Он стал на ноги и посмотрел ей в очи: рассвет загорался, и блестели золотые главы вдали киевских церквей. Перед ним лежала красавица, с растрепанною роскошною косою, с длинными, как стрелы, ресницами. Бесчувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки и стонала, возведя кверху очи, полные слез.
Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое-то странное волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бежать во весь дух. Дорогой билось беспокойно его сердце, и никак не мог он истолковать себе, что за странное, новое чувство им овладело. Он уже не хотел более идти на хутора и спешил в Киев, раздумывая всю дорогу о таком непонятном происшествии.
Бурсаков почти никого не было в городе: все разбрелись по хуторам, или на кондиции, или просто без всяких кондиций, потому что по хуторам малороссийским можно есть галушки, сыр, сметану и вареники величиною в шляпу, не заплатив гроша денег. Большая разъехавшаяся хата, в которой помещалась бурса, была решительно пуста, и сколько философ ни шарил во всех углах и даже ощупал все дыры и западни в крыше, но нигде не отыскал ни куска сала или, по крайней мере, старого книша , что, по обыкновению, запрятываемо было бурсаками.
Однако же философ скоро сыскался, как поправить своему горю: он прошел, посвистывая, раза три по рынку, перемигнулся на самом конце с какою-то молодою вдовою в желтом очипке , продававшею ленты, ружейную дробь и колеса, – и был того же дня накормлен пшеничными варениками, курицею… и, словом, перечесть нельзя, что у него было за столом, накрытым в маленьком глиняном домике среди вишневого садика. Того же самого вечера видели философа в корчме: он лежал на лавке, покуривая, по обыкновению своему, люльку, и при всех бросил жиду-корчмарю ползолотой. Перед ним стояла кружка. Он глядел на приходивших и уходивших хладнокровно-довольными глазами и вовсе уже не думал о своем необыкновенном происшествии.
Между тем распространились везде слухи, что дочь одного из богатейших сотников, которого хутор находился в пятидесяти верстах от Киева, возвратилась в один день с прогулки вся избитая, едва имевшая силы добресть до отцовского дома, находится при смерти и перед смертным часом изъявила желание, чтобы отходную по ней и молитвы в продолжение трех дней после смерти читал один из киевских семинаристов: Хома Брут. Об этом философ узнал от самого ректора, который нарочно призывал его в свою комнату и объявил, чтобы он без всякого отлагательства спешил в дорогу, что именитый сотник прислал за ним нарочно людей и возок.
Философ вздрогнул по какому-то безотчетному чувству, которого он сам не мог растолковать себе. Темное предчувствие говорило ему, что ждет его что-то недоброе. Сам не зная почему, объявил он напрямик, что не поедет.
– Подымите мне веки: не вижу! – сказал подземным голосом Вий – и все сонмище кинулось подымать ему веки.
«Не гляди!» – шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул.
– Вот он! – закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа. Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха.
Раздался петуший крик. Это был уже второй крик; первый прослышали гномы. Испуганные духи бросились, кто как попало, в окна и двери, чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там, завязнувши в дверях и окнах. Вошедший священник остановился при виде такого посрамления Божьей святыни и не посмел служить панихиду в таком месте. Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги.
Когда слухи об этом дошли до Киева и богослов Халява услышал наконец о такой участи философа Хомы, то предался целый час раздумью. С ним в продолжение того времени произошли большие перемены. Счастие ему улыбнулось: по окончании курса наук его сделали звонарем самой высокой колокольни, и он всегда почти являлся с разбитым носом, потому что деревянная лестница на колокольню была чрезвычайно безалаберно сделана.
– Ты слышал, что случилось с Хомою? – сказал, подошедши к нему, Тиберий Горобець, который в то время был уже философ и носил свежие усы.
– Так ему Бог дал, – сказал звонарь Халява. – Пойдем в шинок да помянем его душу!
Молодой философ, который с жаром энтузиаста начал пользоваться своими правами, так что на нем и шаровары, и сюртук, и даже шапка отзывались спиртом и табачными корешками, в ту же минуту изъявил готовность.
– Славный был человек Хома! – сказал звонарь, когда хромой шинкарь поставил перед ним третью кружку. – Знатный был человек! А пропал ни за что.
– А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся. А если бы не боялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, – все ведьмы.
На это звонарь кивнул головою в знак согласия. Но, заметивши, что язык его не мог произнести ни одного слова, он осторожно встал из-за стола и, пошатываясь на обе стороны, пошел спрятаться в самое отдаленное место в бурьяне. Причем не позабыл, по прежней привычке своей, утащить старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке.
Есть много известных писателей, которые рассказывают читателю страшные истории. Из западных авторов особняком стоят двое: Говард Лавкрафт и современный король ужасов - Стивен Кинг. Но есть в мировой литературе одно произведение, которое страшнее, чем все наследие прославленных писателей вместе взятое. Конечно, речь идет о повести «Вий» (Гоголь). Краткое содержание ее будет представлено читателю в настоящей статье.
Три студента киевской духовной семинарии
Повесть начинается с описания обычной студенческой жизни того времени. Писатель дает почувствовать, каково это - быть студентом духовной семинарии в 19-м веке. Мы застаем действующих лиц как раз в тот момент, когда занятия закончились и молодых людей распустили на каникулы.
Как и сейчас, в те времена крупные города аккумулировали в себе студентов, которые (кто-то меньше, а кто-то больше) хотели учиться. И, как правило, они были не киевляне. А это значит, чтобы добраться до дома, им надо было идти пешком.
Некоторые, правда, и вовсе не возвращались домой, находя на каникулы себе места репетиторов в богатых деревенских домах близ крупного города Российской империи. Отправившиеся же в путь молодые люди промышляли тем, что пели духовные песни, а набожные крестьяне выносили им сало, горилку и иногда приглашали на постой.
Три студента свернули не туда и сбились с дороги. Их имена: Халява (богослов), Хома Брут (философ) и Тиберий Горобец (ритор).
Уже хотели они заночевать в чистом поле, в котором оказались, как вдруг набрели на заброшенный хутор. Стали они стучать в ворота и добились-таки своего: отозвалась древняя старушка. Она им сказала, что постояльцев у нее полон двор и мест нет. Молодые люди упросили все же бабусю. Но старушка была хитрая, она разделила компанию и положила молодых людей отдельно друг от друга.
Так начинает свою повесть «Вий» Гоголь. Краткое содержание ее пока не представляется таким уж страшным. Подождите, самое интересное начинается далее, когда Хома Брут, уставший, уже почти уснул.
К нему в хлев пришла старушка. Он, будучи студентом и молодым человеком, посчитал, что они навестила его с целью развлечься. Но глаза бабуси недобро заблестели, и Х. Брут понял, что пришла старая женщина за его жизнью.
Кинематографическая схватка со старухой
Далее все было, как в кино. Старушка запрыгивает к Хоме на плечи и, пока тот не опомнился, заставляет его колдовскими чарами ее катать. Причем магия настолько сильна, что поднимает и «коня», и «ездока» в воздух. Философ потеет и припоминает молитвы. Ведьма слабеет. Пара опускается на землю. Хома поднимает с земли полено и начинает нещадно бить старуху.

Находясь при смерти, «добрая» хозяйка хутора обращается в молодую девушку небесной красоты. Хома видит это и с испугу находит дорогу, которая ведет его до самого Киева.
Интригующе заканчивается эта часть произведения «Вий» (Гоголь). Краткое содержание только набирает обороты и двигается далее.
Вызов пана
Главного героя Хому приглашает к себе ректор духовной семинарии и говорит, что какой-то зажиточный пан призывает философа. Ректор рассказывает, что недавно пришла его дочь, она была еле жива и приказала, чтобы последние молитвы по ней читал именно Х. Брут.
Студент сначала, почувствовав неладное, решил бежать, но ректор принял необходимые меры предосторожности, чтобы сирота некуда не делся. Кроме того, за философом послали мужиков - слуг пана, чтобы они его лично привезли.
Другими словами, никуда Хома не ушел. Приехали мужики и отправились они в путь по направлению к пану. Конечно, в дороге не обошлось без пьянки. Здесь Н. В. Гоголь («Вий»: краткое содержание - в фокусе нашего внимания) чрезвычайно реалистичен.
Главное - то, что казаки, посланные за Хомой, в хмельном кураже его почти отпустили, но потом все сорвалось в последний момент. Повесть хороша тем, что держит в напряжении от начала и до конца.
Панночка-то, оказывается, ведьма!
Какое-то время Брут походил по окрестностям, потом его привели к пану, который «его давно ждет». Знакомство работодателя и наемника проходит в богатой комнате, где стоит гроб с телом покойной. Хома никак не решается посмотреть на девушку, но потом, когда пан и герой уже обговорили условия (читать молитвы герой будет 3 дня, и безутешный отец ему хорошо заплатит), философ все-таки узрел небесную красоту юной девы, а следом пришла мысль: «Ведьма!» Хома даже выкрикнул это слово, благо в комнате пана уже не было. Он ее узнал.
Так умело закручивает сюжет повести «Вий» Гоголь. Краткое содержание продолжает основная интрига: выдержит ли философ-сирота схватку с нечистой силой?
Страшные истории про панночку вместо напутствия. День первый

Одно было хорошо во всем этом: Хому кормили и поили совершенно бесплатно. Мужики (те же казаки, которые привезли его на хутор) любили собираться ближе к вечеру и рассказывать истории. Во время «первой смены» Хомы речь, конечно, зашла о панночке и вопросе, была она ведьмой или нет. Мужики сходились на том, что зналась она с нечистым, как пить дать, зналась. Они рассказали две истории про ведьмочку. Согласно первой, она извела псаря Микиту. От него осталась одна зола. По преданиям, он сам себя заживо спалил. А согласно другой истории, панночка выпила кровь годовалого младенца и убила его мать.
Заряженный оптимизмом, Хома пошел на окраину села, в старую покосившуюся церковь читать заупокойные молитвы. Краткое содержание рассказа «Вий» (Гоголь Николай Васильевич - автор его) входит в фазу зубодробительного экшена.
Как любит писать С. Довлатов, остальные события этого дня излагаем пунктирно. Гроб с телом панночки поставили в церкви. Заперли Хому вместе с ним. Герой решил зажечь все свечи, чтобы было больше света, начал читать молитвы. Покойница поднялась и стала ходить по церкви, будто ища кого-то. Хома отчертил круг и принялся читать специальные заклинания, которым его научил один монах, который был большим специалистом по защите от темных сил.
Сколько прошло времени, неизвестно, но ночь сменялась ранним утром и философа приободрил первый петушиный крик. Потом его сменили. Конечно, к тому времени по церкви уже никто не ходил. Хома в тот день с трудом уснул и проспал до обеда.
День второй. Темная сила атакует

Все было, как и вчера. Снова заперли, и снова началось светопреставление. На этот раз Хоме было так страшно, что просто жуть. Панночка в этот раз все еще не могла видеть Хому, но она призвала на помощь черную энергию, творила нечистые сатанинские заклинания - церковь наполнилась шумом крыльев летучих мышей и прочей нечисти. Хому снова спасли петухи. Правда, теперь, чтобы выйти из церкви, герою потребовалась поддержка. И он весь поседел.
День третий. Явление Вия и смерть философа
На третий день герой понял, что может и не сдюжить, пошел к пану, все ему выложил. А тот ему только сказал, что знала дочь, поэтому и была ее последняя воля такой. Иди, мол, Хома, а я уж в долгу не останусь. Герой решил бежать, но его остановили казаки и препроводили в церковь.
В день третий сатанинская вакханалия достигла апогея. Нечистая сила все так же кружила вокруг Хомы, но не видела его. Потом мертвая панночка крикнула: «Приведите Вия! Ступайте за Вием!».
Небольшая справка: Вий - это страшное существо с очень тяжелыми веками и ресницами (поэтому он и говорит: «Поднимите мне веки!», сам он с этой задачей справиться не в состоянии). Взгляд его смертелен для человека.
Вия привели, подняли ему веки. Он увидел Хому, и тот умер от страха. На этом фактически заканчивает историю под названием «Вий» Гоголь. Краткое содержание (смысл страшной сказки пусть каждый понимает сам) тоже подходит к своему завершению. Одно можно сказать точно: никакой особенной морали у повествования, рассказанного Н.В. Гоголем, нет.