История создания поэмы Гоголя «Мёртвые души. История создания поэмы Гоголя «Мёртвые души комментарии: Варвара Бабицкая
Содержание статьи

Иллюстрация с сайта www.a4format.ru
"Русь". Иллюстрация к книге "Мёртвые души". Художник А. Лаптев. 1951
"МЁРТВЫЕ ДУШИ": поэма 1842 г. и фильм 1984 г.
Я хочу рассказать одновременно и о книге Гоголя, и о фильме "Мёртвые души" 1984 года, снятом во времена, которые можно назвать "периодом подготовки к Перестройке". Фильм 1984 года и книга Гоголя обращают внимание зрителя и читателя на духовную сторону жизни России, и фильм передаёт атмосферу эпохи, в которой жили герои. Поэтому этот фильм и книгу лучше рассматривать вместе. Гоголь на протяжении всей поэмы обращает внимание на вопросы совести и выбора, а фильм акцентирует для зрителя эту сторону "Мёртвых душ".
ЧАСТЬ I.
ПОЧЕМУ ГОГОЛЬ ВЫБРАЛ ГЛАВНЫМ ГЕРОЕМ СВОЕЙ КНИГИ ЧИЧИКОВА?
КАКОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ ВЕЛО СОЗДАТЕЛЕЙ ФИЛЬМА?
Гоголь - удивительный художник и удивительный человек. Редкий писатель умеет так рисовать словом. Очень непросто показывать грубую, скучную и пошлую жизнь, не становясь при этом ни грубым, ни скучным, ни пошлым. А также редкому голосу писателя удаётся стать голосом Совести, каким стал голос автора-Гоголя в "Мёртвых душах".
У Швейцера и его товарищей получилось снять фильм, который встал наравне с книгой. Потому, что они переживали за то же, за что переживал Гоголь, когда писал эту книгу.
Гоголь в "Мёртвых душах" думал и говорил о том, что много есть в человеческой жизни мелких страстей, отвлекающих человека от высшей истины, которая одна и есть смысл жизни; люди забавляются этими страстями, увлекаются и играются ими, не задумываясь о том, что эти страсти лишь кажутся безопасными, пока малы; а на самом деле они страшны: дашь им волю - разрастутся. «Быстро все превращается в человеке; не успеешь оглянуться, как уже вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки. И не раз не только широкая страсть, но ничтожная страстишка к чему-нибудь мелкому разрасталась в рожденном на лучшие подвиги, заставляла его позабывать великие и святые обязанности и в ничтожных побрякушках видеть великое и святое. Бесчисленны, как морские пески, человеческие страсти, и все не похожи одна на другую, и все они, низкие и прекрасные, все вначале покорны человеку и потом уже становятся страшными властелинами его.» (Н. Гоголь "Мёртвые души", Глава XI)
Гоголь хотел показать эту действительно страшную пропасть, бездонный колодец, таящийся за мелкой, вполне благовидной на взгляд тиной и ряской зарастающего мелкого пруда. И ему было больно от того, что зарастает ею постепенно и незаметно всё человеческое общество, что губит сама себя в этой тине его страна, великая страна Россия.
Тот же Чичиков - вполне благоприличный человек. В его жульничествах нет ничего ужасающего. Как он сам сказал о себе: "Несчастным я не сделал никого! Я не ограбил вдову, я никого не пустил по миру! Пользовался я от избытков! Брал там, где всякий брал бы, и берёт! Не воспользуйся я - другие воспользовались бы!" ("Мёртвые души", 1984 год, 5 серия). И он был прав. Если в первом своём крупном обогащении - пособничестве контрабандистам - он хотя бы нарушал закон, то во второй затее - спекуляции на мёртвых душах - он и вовсе ничего не нарушал, просто использовал лазейки существующей государственной системы. Преступно, отвратительно и бесчестно не то, ЧТО он делает, а то, КАК он это делает:
«Теперь время самое подходящее: эпидемия была недавно, народу по губерниям вымерло, слава богу, немало! … Эх, чуму бы какую-нибудь ниспослал бы Господь!» ("Мёртвые души", 1984 год, 5 серия)
И такое же отношение к чужой смерти проявлялось у Чичикова на протяжении всей повести. На смерти крестьян он смотрел прежде всего, как на источник дохода:
«...расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии, повальных горячек, убийственных каких-нибудь лихорадок, оспы и тому подобного, и всё так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство.» (Н. Гоголь "Мёртвые души", Глава I)
Чичиков готов добывать свою выгоду из чего угодно, даже из чужих трупов. Правда, убивать человека ради собственной выгоды он не станет - до этого он не дойдёт. Но если чья-то смерть, произошедшая без его участия, принесёт ему выгоду, он этому только обрадуется. И не сочтёт это чувство за что-то бесчестное - он-то тут причём, он-то не убивал!
Каким он был в начале, таким он остался и в конце: «Тут он приказал Селифану ехать поскорее и между тем подумал про себя: "Это, однако ж, хорошо, что встретились похороны; говорят, значит счастие, если встретишь покойника".» (Н. Гоголь "Мёртвые души", Глава XI)
Именно эту его внутреннюю хищную сторону и хотели ярче показать создатели фильма, потому и подчеркнули эти его мысли и действия и сделали их порой даже страшными - то есть такими, какими они и есть по сути своей, в той глубине, которая не видна тем, кто ежедневно общался с Чичиковым, которая не видна невнимательным читателям, и в существовании которой сам Чичиков никогда не признался бы себе. Создатели фильма, чтобы подчеркнуть важность первого шага Чичикова по заключению сделки с Маниловым о купле-продаже мёртвых душ, дополнили эту сцену ударом молнии за окном и особым блеском глаз Чичикова, чтобы этим символично обозначить его духовный переход через черту, после которой обратного хода нет. В книге нет такого яркого выделения этого момента, а создатели фильма правильно выделили его для зрителей, чтобы подчеркнуть важность духовного выбора и необратимость последствий.
Эту внутреннюю сторону Чичикова очень хорошо показал Калягин: сквозь его почтительные и приятные манеры, сквозь его благожелательные разговоры всегда просвечивает какая-то хищная искра - страсть к добыванию, достиганию и пробиванию - именно та страсть, которая почитается за одну из ГЛАВНЕЙШИХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ В КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМ МИРЕ. В этой хищности нет жестокости: настоящий хищник в животном мире никогда не чувствует злобы по отношению к своей жертве, как не чувствует человек озлобления по отношению к лежащей на тарелке колбасе - наоборот, он чувствует к ней живейшую симпатию: она же так аппетитно пахнет! Чичиков не жесток, он просто равнодушен. Он не фашист, не садист, не бандит, не преступник, - он совершенно обыкновенный, вполне благоприличный и благонадёжный эгоист, который может дойти до чего угодно, до любой жестокости, не будучи при этом намеренно жестоким - просто концентрируясь на своей выгоде и видя только в ней целесообразность.
«Кто же он? Стало быть, подлец? Ну, почему ж подлец-то? Зачем же быть так строгу к другим? Теперь у нас подлецов не бывает. Есть люди приятные, благонамеренные, а таких, которые бы на всеобщий позор выставили свою физиономию под публичную оплеуху - ну, отыщется каких-нибудь два, ну, три человека на всю Россию, да и те уже теперь говорят о добродетели. Не-ет. Справедливее всего назвать Чичикова "ПРИОБРЕТАТЕЛЬ". У всех у нас сейчас нет такой охоты, такой страсти подвизаться для добра, каковая есть для приобретения имущества. Из-за приобретения всегда производились и производятся дела, которым свет даёт название "не очень чистых".» ("Мёртвые души", 1984 год, 5 серия)
«Правда, в таком характере есть уже что-то отталкивающее, и тот же читатель, который на жизненной своей дороге будет дружен с таким человеком, будет водить с ним хлеб-соль и проводить приятно время, станет глядеть на него косо, если он очутится героем драмы или поэмы. <...> Но не то тяжело, что будут недовольны героем, тяжело то, что живет в душе неотразимая уверенность, что тем же самым героем, тем же самым Чичиковым были бы довольны читатели. Не загляни автор поглубже ему в душу, не шевельни на дне её того, что ускользает и прячется от света, не обнаружь сокровеннейших мыслей, которых никому другому не вверяет человек, а покажи его таким, каким он показался всему городу, Манилову и другим людям, - и все были бы радёшеньки и приняли бы его за интересного человека.» (Н. Гоголь "Мёртвые души", Глава XI)
Когда произошла Перестройка, а за ней пошла Разруха и Чернуха, многие удивились и были просто потрясены: откуда столько воров и мошенников, пошляков и прочей грязи? откуда эта жадность и поклонение деньгам у стольких людей? откуда у стольких людей согласие на откровенный и отвратительный разврат? Да, такими были не все. Но в то действительно чёрное время нормальные люди оказались в положении жертв и выживали как могли - об их победе тогда не было и речи. Да, таких людей было много. Но тогда откуда взялись в нашей стране в большом количестве люди, поклоняющиеся копейке, которые, казалось бы, должны появляться только в капиталистическом обществе? Почему выросла капиталистическая система из пусть несовершенной, но социалистической системы отношений в обществе? Эти люди родились и выросли в Советском Союзе, они были тихими, благоприличными и благонадёжными Чичиковыми.
Создателей фильма вело предчувствие. Потому и концовка фильма - всем известные слова о знаменитой птице-тройке - звучат совсем в другом ритме и в другой интонации.
Вот как звучит в книге Гоголя "Мёртвые души", Глава XI:
«Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем, гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем, с одним топором да долотом, снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит чорт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню - кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход! и вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.
Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстает и остается позади. Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится, вся вдохновенная богом!.. Русь, куда ж несешься ты, дай ответ? Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земли, и косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства.»
А вот как звучит в конце фильма "Мёртвые души" (1984 год, 5 серия), в предчувствии перемен:
«Эх, тройка! Птица тройка! Кто тебя выдумал? Не так ли и ты, Русь, что бойкая, необгонимая тройка несёшься? Что означает это наводящее ужас движение? Что за неведомая сила заключена в невиданных светом конях? Кони, кони, что за кони, вихри ли сидят в ваших гривах?! Русь!! Куда ж несёшься ты? Дай ответ. Дай ответ!! Не даёт ответа...»
ЧАСТЬ II. КАК В ФИЛЬМЕ ПРОЯВЛЯЮТСЯ ОСОБЕННОСТИ КНИГИ ГОГОЛЯ.
Эта нестандартная трактовка "Мёртвых душ" настолько ошарашила одного зрителя, что на сайте www.kinopoisk.ru появилось замечание в комментариях к другой экранизации - 1960 года (хороший фильм, надо сказать):
«Персонажи весьма яркие и человечные, сатира легкая и веселая, под стать книге, которую без хохота читать нельзя. Без ненужного налета трагичности, как допустим, в фильме 1984 года режиссера М. Швейцера. Режиссер, ставя Гоголя, не имеет права додумывать заместо писателя «трагизЬмы» и настаивать, что это классика. «Мертвые души» - это же сатира, сильно смешная сатира!»
Весёлый зритель несколько ошибся: Швейцер, ставя Гоголя, не додумывал вместо писателя трагические ноты в смешном повествовании. Они там были!
«И долго еще определено мне чудной властью итти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы!» (Н. Гоголь "Мёртвые души", Глава VII)
Так сказал о себе сам Гоголь. Создатели фильма только сделали явными эти "невидимые миру слёзы" - и не просто для того, чтобы поплакать над и без того горькой долей писателя-сатирика. Они пришли к выводу, что до тех пор, пока над "Мёртвыми душами" будут только смеяться, будет продолжаться то, о чём писал ещё Гоголь:
«Вы боитесь глубоко-устремленного взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь глубокий взор, вы любите скользнуть по всему недумающими глазами. Вы посмеетесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора, скажете: "Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть веселого нрава человек!". И после таких слов с удвоившеюся гордостию обратитесь к себе, самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: "А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых провинциях, да и подлецы притом немалые!" А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит во внутрь собственной души сей тяжелый запрос: "А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?" Да, как бы не так! А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: "Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!" И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие, должное званию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: "Чичиков! Чичиков! Чичиков!"» (Н. Гоголь "Мёртвые души", Глава XI)
Кино и литература - две совершенно разные стихии. Сделать точную копию книги в фильме в принципе невозможно. Поэтому фильм, сделанный с такой целью, может быть очень хорошим, но подняться до уровня книги, по которой снимался, не сможет - просто скажется разница, "сдвижка спектра" художественных методов и возможностей в литературе и в кино. Только если создатель книги и создатели фильма в период создания думают и чувствуют в одном направлении, если у них душа болит за одно и то же, - тогда только фильм может подняться на ту же высоту, что и книга.
Авторы фильма думали сходно с Гоголем и стремились к тому же, к чему и он. Их пересказ книги только кажется вольным - на самом деле он очень близок к оригиналу. Близок не только в подробностях и сюжетной канве, но и в своей главной мысли. Они включили в свой фильм не только сюжет, но и слова и мысли самого Гоголя, которые в книге играют, пожалуй, не меньшую роль, чем сюжет: они помогают понять сюжет с той стороны, с которой видел его сам автор.
Так появился в фильме второй главный герой - Николай Васильевич Гоголь. В любой книге автор - второй главный герой, это само собой получается, а в первом томе "Мёртвых душ" (как и в фильме) он ещё и становится единственным положительным героем. Но он не только положительный герой, и не просто живой человек-рассказчик, автор книги. В решающие моменты он становится живым воплощением Совести, и говорит уже не столько от себя, сколько от Неё.
Конечно, для того, чтобы сделать фильм высокого уровня, мало стремиться к тому же, что и автор - нужно ещё и трудиться не меньше, чем он. Об этом хорошо рассказывает Александр Калягин в своих воспоминаниях о съёмках:
«Чтобы понять свою страну, надо читать Пушкина, Гоголя, Достоевского, Чехова. И Швейцер, как никто, умел открывать актеру именно автора, эпоху, давать ощущение исторического и литературного материала, который стоит за твоей ролью. Он во время съемок буквально заваливал меня книгами, статьями, исследованиями… Сейчас можно признаться, что я успевал прочесть далеко не все. Скажем, Набокова о Гоголе прочел много позже. Но я старался этот недостаток знания компенсировать интуицией, работой. Мне кажется, что Швейцер как раз умел меня заставить пробиться к сути. Ну и партнеры были сказочные: Иннокентий Смоктуновский, Юрий Богатырёв, Вячеслав Невинный, Инна Чурикова. У всех, с кем я работал в "Мёртвых душах", можно чему-то научиться. На озвучивании меня потряс Иннокентий Смоктуновский, игравший Плюшкина. Перед тем как пойти к микрофону, он переобулся в домашние тапочки. Там ведь любой треск слышен: даже если с ноги на ногу переступишь. И профессионал высшей пробы всегда возил тапочки с собой.»
(сайт TVCenter.RU, статья «"Мертвые души" разули Смоктуновского»
Есть в фильме ещё одна невыдуманная и нестандартная вещь, которая говорит о большом труде, о мастерстве и о редком вдохновении его авторов: они внесли яркий символизм, но при этом умудрились ни разу не сфальшивить и переплести его с тканью повествования так, что он даже не всегда бросается в глаза, и никогда не смотрится пёстрой нелепой заплаткой на общем фоне, а выглядит совершенно естественным. Вероятно, это удалось потому, что у самого Гоголя в тексте книги тоже есть символы, так же незаметно переплетённые с реальностью (об этом говорят Юрий Владимирович Манн в своей книге "Смелость изобретения" и Игорь Петрович Золотусский в статье "Тройка, копейка, колесо" из сборника "Поэзия прозы: статьи о Гоголе"). Но перенести символы буквально из текста в фильм не всегда возможно, поэтому авторы придумали свои символы, перекликающиеся с гоголевскими, и это получилось замечательно. Вспомните хотя бы два окна в квартире Гоголя в Риме - в одно окно виден итальянский город, а в другое смотрит русский пейзаж; или "музей Чичикова", в котором Автор рассказывает биографию своего героя; или восходящее солнце, которое казалось маленькому Чичикову огромной сияющей копейкой; или звучащую и поблёскивающую тишину в доме Коробочки в то полуночное время, когда все люди спят, а дом шуршит, попискивает и поскрипывает, шевелится - словом, живёт своей особой жизнью, которая днём остаётся незаметной; или встречу Автора с босоногой девчушкой в последней сцене фильма.
Кроме двух главных героев, в этом фильме, можно сказать, "есть ещё и третий главный герой" - музыка. Музыка играет в любом фильме огромную роль: она может преобразить его, как угодно. Она может вознести фильм до небес или испортить его до невыносимости. Все сокровенные мысли и чувства, всё предчувствия и воспоминания, всю внутреннюю суть происходящих событий - всё, что нельзя передать ни кадром, ни словом, всё, на что не хватает огромной силы выразительности, присущей интонациям, жесту и взгляду - всё это передаёт музыка. Музыка не может передать всего - иначе не было бы кино, а только концерты и симфонии, - но она делает очень многое. Все лучшие фильмы звукового кино были очень "музыкальными" фильмами.
"Третьим главным героем" фильма "Мёртвые души" стала музыка Альфреда Шнитке. Её исполнил Государственный симфонический оркестр кинематографии под управлением Эмина Хачатуряна. И дирижёр, и музыканты буквально вжились в музыку, и она зазвучала в полную силу, со всем смыслом, всеми интонациями и оттенками. Есть другой вариант её исполнения - сюита "Мёртвые души", играет Оркестр Государственной симфонической капеллы России, дирижирует Г. Н. Рождественский. Это та самая музыка Шнитке, которая звучит в фильме, но звучит она совсем по-другому. Если вам хочется прочувствовать, насколько музыка зависит от мыслей исполнителя - послушайте и сравните эти две записи. Запись сюиты не то чтобы хуже - нет, она очень качественная, очень размеренная, очень чёткая, как часы с длинным тяжёлым маятником, старинные, но надёжные. Но в том-то и дело, что она очень размеренная и чёткая: в ней нет того полёта, тех крыльев "птицы-тройки", той жажды вырваться на волю из затягивающей душу трясины, какую уловили в музыке и раскрыли слушателям дирижёр Эмин Хачатурян и Симфонический оркестр кинематографии. В их исполнении в музыке сквозь ярко возникающие в воображении сцены тихо или ясно звучит голос Автора - рассказчика и судителя всей выраженной в музыке истории.
Создают атмосферу и русские народные песни, которые замечательно спел фольклорный ансамбль Дмитрия Покровского. Что интересно, кучер Селифан поёт свои песни невнятно, почти без слов, но весьма музыкально. Было такое в обычае на Руси: когда певец хотел спеть песню с особым шиком, покрасоваться, он начинал вплетать в неё коленца и рулады, так что слов совершенно нельзя было разобрать. Чем-то это похоже на классическую оперу: считается высшим уровнем пения, звучит исключительно красиво, но без текста песни под рукой понять ничего невозможно.
Очень хорошо подобраны актёры не только на главные и на средние, но даже на эпизодические роли. Например, три купца, обсуждающие, стоя у своих лавок, покупку Чичикова: "Нет, ты скажи, какая причина в мёртвых душах?" Или простые люди, обсуждающие на все лады слухи о Чичикове: "А он, значит, Жижиков-то... ка-ак раз! шасть! на кладбище. На Митропаевском! Под ангелом белоснежным! При луне... И тут со всех сторон к нему и пошли, и пошли... мёртвые души-то!" Или купленные им крестьяне - Григорий Доезжай-не-доедешь, Степан Пробка, Попов - дворовый человек (- "Наденем-ка тебе на ноги колодки, отправим-ка тебя в тюрьму." - "Извольте. Я - с удовольствием. ... Нет, вот Весьегонская тюрьма будет почище... почище... Зато тут хоть и в бабки - так есть место, да и общество больше."). Или русские мужики, встречавшиеся Чичикову по дороге: "А Заманиловки тут вовсе нету. И не было!", "Эх, не так надоть-то, не так, чё ты!". Или слуги помещиков и чиновников, чем-то похожие на своих хозяев (например, горничная Дамы, приятной во всех отношениях, слуги Ноздрёва, швейцары у высших чиновников). Или дамы города N, сплетничающие о Чичикове и губернаторской дочке. Или маленькая крестьянка - черноногая девчушка Пелагея, которая показывала Чичикову дорогу из имения Коробочки. Все они - настоящие.
Очень хорошо для фильма было также и то, что два актёра - Александр Трофимов и Инна Чурикова - были друзьями режиссёра-постановщика Михаила Швейцера, а Софья Милькина - второй режиссёр - была его женой. Это помогало создавать хорошую атмосферу и взаимопонимание на съёмочной площадке.
« – Швейцер приехал ко мне, – рассказывает Александр Трофимов, – за чаем мы стали разговаривать, о чем же речь пойдет в картине, о Гоголе, которого я должен был играть. Вот и вся подготовка к съемкам – за чаем поговорили. Такое было доверие ко мне!» (та же статья на TVCenter.RU)
«Между ними было удивительное доверие и взаимопонимание. На съемочной площадке Михаил Абрамович всегда перед запуском камеры спрашивал: "Сашенька, Вы готовы?" Трофимов отвечал: "Да, включайте!"» (http://www.tvzavr.ru/news/article-0314)
На роль Автора, пожалуй, трудно было найти более подходящего актёра. Трофимов был чем-то похож на Гоголя. Вот как вспоминал о нём Вениамин Смехов, Атос из "Трёх мушкетёров": «В нашей киносемье был кардинал Саша Трофимов, очень длинный и демонический Ришелье. Меня роднила с ним причастность и к более основательному семейству - любимовскому Театру на Таганке. Во время съемок, в Одессе, мы гуляли с ним от гостиницы "Аркадия" к морю и много друг другу рассказали о предыдущей жизни. Саша - человек закрытый и болезненно гордый, так мне казалось до этих съемок. Он открылся тонко чувствующим и поэтическим человеком, с множеством комплексов и сомнений. А гадкого кардинала сыграл и остро, и умно, и иронично.» (В. Смехов, "Театр моей памяти", изд-во "Вагриус", 2002 г.)
Швейцер и Милькина были очень дружной семьёй. Они прожили вместе 52 года и сняли вместе много фильмов: он был режиссёром-постановщиком, она - режиссёром.
«Большой мир фильмов Швейцера, этот самобытный мир поэзии, красоты, юмора, наполовину принадлежит Соне, вдохновлен ее талантом и вечным духовным горением (есть в художестве такое старомодное понятие), построен с помощью ее редкостного дара дружбы и умения быть искренне влюбленной в своих товарищей по картине.» (Нея Зоркая. "Наша Сонечка". Газета "Экран и сцена", № 47, 20;27 ноября, 1997 год.)
А вот что вспоминает Инна Чурикова: «...Мы жили в одном доме. Они были нашими друзьями. Я обожала Софью Абрамовну - женщину удивительного света, доброты, любви не только к Мише, но и к нам ко всем. Когда она ушла из жизни, Михаил Абрамович только год прожил без нее и ушел вслед за ней. Жизнь потеряла для него всякий смысл. ... Он безумно любил свою жену, а она его. Мне Соня об этом говорила. Михаил Абрамович - никогда, из него вообще на эту тему слово трудно было вытащить.»
Инна Чурикова свою роль в этом фильме сыграла прекрасно: она сумела изобразить светскую даму, сквозь безукоризненно любезный и безусловно приятный тон которой постоянно просвечивает очень жёсткий и очень властный характер, прямо-таки командир полка.
«Это название она приобрела законным образом, ибо, точно, ничего не пожалела, чтобы сделаться любезною в последней степени. Хотя, конечно, сквозь любезность прокрадывалась ух какая юркая прыть женского характера! и хотя подчас в каждом приятном слове ее торчала ух какая булавка! а уж не приведи бог, что кипело в сердце против той, которая бы пролезла как-нибудь и чем-нибудь в первые. Но всё это было облечено самою тонкою светскостью, какая только бывает в губернском городе.» (Н. Гоголь "Мёртвые души", Глава IX)
Один зритель сказал, что актрисы в ролях светских дам в фильме играют уж слишком искусственно-театрально. Он немного спутал: актрисы-то как раз играют очень естественно - искусственно-театрально ведут себя сами дамы, потому что они врут. Конечно, мужчины, принадлежащие к светскому обществу, тоже врут, и постоянно врут. Но принадлежащие к светскому обществу женщины врут непрерывно - в каждом жесте, в каждом слове, в каждой интонации, в каждом нюансе - одним словом, в каждой мелочи, поскольку они лучше мужчин осознают всю важность мелочей.
Например, просто приятная дама говорит: «Ах, если б вы только знали, ну как я вся перетревожилась! "Голубушка, барыня, - говорит мне Машка, - посмотрите на себя в зеркало: вы бледны..."». На самом деле её просто разобрало любопытство. «Если бы не ваша благосклонность и дружба... нет, я была бы уже там, на краю погибели!» Дама, приятная во всех отношениях, прекрасно понимает, что просто приятная дама врёт, но ей приятно, что та ценит её общество и подчёркивает это своим враньём. Чаще всего светские женщины, так же, как и светские мужчины, врут не с надеждой обмануть, а просто чтобы соблюсти принятый в обществе образ поведения, показать свою благонадёжность и благосклоность, подчеркнуть свою принадлежность к этому обществу. Поэтому и в жизни это выглядит театрализованно, обрядно. Но никого это не смущает: требуется демонстрация этого обряда, и на нём концентрируется всё внимание.
ЧАСТЬ III. ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ.
В этот фильм вложено много труда. Его создатели чувствовали, что он нужен, нужен именно сейчас. Давайте вспомним то время, в которое он создавался!
Сейчас многие говорят о том, что Перестройка-Разруха случилась исключительно в результате вражеских происков Соединённых Штатов. Но подобный взгляд - тоже разновидность преклонения перед всесилием Америки. Подумать только: захотела - и сокрушила изнутри могучую страну, которая пережила войны и революцию, которую не смогли убить ни контрреволюционеры в начале века, ни фашистские захватчики в середине его - никто! Нет, что бы ни говорили как просто люди, так и эксперты, трудно поверить, что такую могучую страну, как Советский Союз, можно сокрушить, когда она всеми силами сопротивляется разрушению. Когда сопротивляется... А если нет?
Альбомы старых фотографий,
Странички детских дневников,
Обрывки судеб, биографий,
Где дружба, ненависть, любовь!
Вполне возможно, завтра некто
Над ними деланно зевнёт:
"Довольно миленькое ретро."
"Довольно миленькое ретро!"
А это был двадцатый год.
Пусть время - опытный биограф -
В легенды превращает быль...
Страстей немой кинематограф,
Декретов телеграфный стиль...
Примчатся солнечные ветры
Из праха павших воскрешать!
Не смейте модным словом "ретро",
Не смейте модным словом "ретро"
Всё, чем мы жили, называть!
Когда была написана эта песня? Такое впечатление, будто она была написана в наше время, в 2014-2015 годах. Но нет! Это песня из фильма "Зелёный фургон", вышедшего на экраны в 1983 году. Уже тогда, в конце Советского Союза, на седьмом десятилетии существования этого государства, многие его граждане перестали уважать то, с чего оно начиналось, то, что в нём проповедовалось, то, что было достигнуто. Почему так случилось? Кто в этом виноват? Ответов на этот вопрос несколько.
Первая причина - ложь. Лозунги провозглашаются одни, а на практике правила другие. В результате люди чувствуют, что их обманывают, и по странной своей логике начинают ненавидеть возвышенные лозунги даже больше, чем грязную практику.
« Время от времени во Дворце культуры проходили Совещания, на которых решались важнейшие вопросы: как перевыполнить перевыполненный план и ещё выше повысить высокий процент повышения. А также улучшить, усилить и увеличить. Начинались и заканчивались они бурными аплодисментами, переходящими в овации, и всех участников радовало такое единодушие.
Газеты печатали подробные отчеты об этих Совещаниях. Передовицы призывали, вдохновляли и звали за собой массы. А массы охотнее читали объявления, программы ЦТ и решали кроссворды. Фельетонисты-самоучки с жаром обличали грубых и некультурных продавщиц, которые на вопрос "колбаса есть?" могли обозвать покупателя дураком. Слуги народа, а также их слуги ничего об этом не знали: они отоваривались в других местах.
Энская областная газета несла народу слово энской правды. Это слово порой так далеко расходилось с делом, что отдельные ходоки отправлялись за разъяснениями к Первому человеку. Доступ к нему был совершенно свободным: Первый чтил демократию. И любой ходок мог без помех обратиться к нему лично в пятый четверг месяца. Тот прискорбный факт, что пятый четверг случался чрезвычайно редко, весьма печалил Первого. Но над законами природы он - увы! - был не властен.»
(С. Л. Рябцева "Дети восьмидесятых. Дневник учителя" Москва, "Педагогика", 1989 год. http://mreadz.com/new/index.php?id=273451)
Вторая причина - та, о которой писал ещё Гоголь: постепенное увлечение мелочами, которые начинают казаться важнее всего важнейшего.
« А в общем-то, почти все дети росли несчастными, одинаково несчастными и среди ковров и хрусталей, и среди пустых бутылок. Они думали, что это нормально, что так и должно быть. И не ведали, что несчастны. Им смутно хотелось настоящей родительской любви, защищенности, верной дружбы. Их души голодали. Но взрослые или отталкивали детей, или откупались от них. Детская привязанность и любовь были им не нужны: в городе Энске ценили только то, что имело цену. У кого больше и дороже, тот и счастливее. Рвалась связь между временами и людьми.»
("Дети восьмидесятых")
Третья причина - наивность, доходящая до глупости и нежелания думать. Когда в своей стране плохо, люди с надеждой обращают взоры на чужие страны: "Может быть, хоть там хорошо?". После разочарования в своей стране чужая страна становится мечтой и идеалом.
"Специалист - это любой человек не из нашего города."
"Там хорошо, где нас нет."
«Что эт за весна? Что эт за лето? Что эт за осень? Та ну... А вот... там вот... у них... у них да-а-а! Времена года! Одно за другим! Одно за другим! Всё продуманно! По системе! А у нас... Нет, конечно, есть! Кое-что есть! Но - не то!» (Аркадий Райкин, монолог "Скептик")
Люди не осознают, что на самом деле в чужой стране - те же проблемы и те же беды, что и в своей стране, а порой и хуже. Просто они в другом обличье. Но люди не видят этого и не хотят видеть. Так, в те предперестроечные годы многие, даже простые люди, ругали советскую промышленность за то, что она выпускает товары в простых, неброских упаковках, - то ли дело западная промышленность, зашёл в магазин - глаза разбегаются! Но при этом не интересовались, какие товары лежат в этих ярких западных упаковках, насколько они долговечны и безвредны. Подражание Западу наблюдалось не только среди простого населения, но и "на верхушке". Все догоняли Америку, но не пытались её перегнать.
Вот, например, цитата из интервью с Николаем Константиновым, одним из соавторов мини-мультфильма "Кошечка" - первого опыта компьютерной анимации в Советском Союзе
(журнал "Компьютерра", # 07 (627), 21 февраля 2006):
«- ...Самая интересная реакция была у слушателей в интернате, там мне задали два удивительных вопроса. Первый: можете ли вы сделать такую систему, чтобы можно было не только посмотреть на эту кошку, но и погладить её?
- Системы с осязательной реакцией (haptic systems) сейчас в большой моде, но их стали разрабатывать совсем недавно!
- Вот видите, а в рукописи нашей статьи о фильме уже тогда было написано про то, как можно было бы сделать такую систему. Но Ляпунов это вычеркнул. Более того, я уже начал искать людей, средства, чтобы разработать и физически изготовить такое устройство - манипулятор. Я разговаривал на эту тему с серьезными, влиятельными учеными из ИПУ - с Игорем Фараджевым, в частности. Получил весьма показательный ответ: идея интересная, но у нас согласны делать только то, что уже делают в Америке. Если в Америке не делают, то никто не даст ни денег, ни разрешения на такую работу. <...> Подобная ситуация типична для нас: раз в Америке не делают, значит, этого сделать нельзя, и точка.»
Что-то случилось в наших головах. А может быть, мы что-то потеряли в душе... Иммунитет стал слабеть - пришли микробы. Америка, как ловкий и смекалистый делец, воспользовалась удобной ситуацией, воспользовалась той почвой, которую мы сами подготовили. Бесполезно её стыдить - она стыда не ведает, да и стыдить не её надо, а НАС. Мы не сумели отличить ложь от правды - ни в своей стране, ни за её пределами. Мы побежали за цветными финтифлюшками. Среди нас выросли будущие художники-пошляки и бизнесмены-ворюги. "Что имеем, то не ценим, потерявши - плачем."
Мы побоялись идти впереди всех. И за это начали расплачиваться.
Режиссёр фильма "Мёртвые души" Михаил Швейцер искренне верил в светлые идеи, лежавшие в основе Страны Советов, несмотря на то, что на себе испытал цензуру тех времён. Вот цитата из интервью, которое он дал в январе 1998 года своей внучатой племяннице Инне Фрадковой:
«И. Фрадкова: Как вы вернулись на "Мосфильм"?
М. Швейцер: "Кортик", "Чужую родню" мы снимали в Ленинграде. А вот снимая фильм "Тугой узел" по сценарию Тендрякова, мы перешли на "Мосфильм". Это был 56-й год. Создание и особенности завершения этой картины были если не трагичными, то во всяком случае драматичными. Это был очень тяжелый этап нашей жизни. "Тугой узел" подвергся бесконечным гонениям, критике - беспощадной, острой, даже с привлечением каких-то вышестоящих органов.
И. Фрадкова: В чем была причина гонений?
М. Швейцер: Им не понравился фильм. Может, и справедливо показалось, что он антипартийный и вообще "анти". Мы очень верили в нашу работу, что картина правильная. А его разгромили и раздавили совершенно. Это были времена, когда художник, если он ошибался или делал что-то против шерсти коммунистической партии и правительства, и им были недовольны, его надолго лишали возможности работать. Но поскольку моя жена должна была скоро родить ребенка, то я не мог бросить это дело и поэтому стал фильм переделывать, с тем, чтобы он был принят! Переделывал я его со странным цинизмом, в котором меня потом наши всякие руководящие люди упрекали. Они говорили, что переделки я делал недостаточно искренне. А как вообще можно портить собственную картину, ее "изничтожать" и быть при этом еще искренним?! Но я все, что надо, изменил. Картина в конце концов в этом переделанном виде и под другим названием "Саша вступает в жизнь" была принята, и мы получили за нее небольшие деньги. А потом, спустя 33 года, в 1989 году та старая картина "Тугой узел", в ее первоначальном варианте, была снова восстановлена нами, немного обновлена. И вышла на экран. Во всяком случае, какое-то удовлетворение было получено от того, что картину удалось восстановить. »
Когда произошла Перестройка, Швейцер не вошёл число тех, кто поливал грязью рухнувшую страну.
«М. Швейцер: …Хотя государство не может не понимать, что кино является действительно важнейшим искусством. Оно самое массовое, и некоторые идеи - положительные - кино может внедрять в массы. Раньше так и происходило, кино воспитывало, причем, положительное и доброе в людях. Государству это было нужно.
И. Фрадкова: А сейчас государству это не нужно?
М. Швейцер: Что? Настоящее искусство? Нет, не нужно. В этом все и дело. <...> Но самое страшное, что все, что было в нашем кино, уже рухнуло. А разрушив все, сказали, что идеи нехороши, система была неверная - экономически и политически. Да, система не была совершенной, бесспорно. Но почему нельзя было уже созданную систему совершенствовать? Для этого требовались большие человеческие таланты и большое напряжение, умные и талантливые руководители с огромной способностью к самопожертвованию. Но когда руководящие люди устремлены исключительно только на делание денег для себя, для своих родственников, то и образовывается огромный класс людей, стремящихся собрать все деньги себе.
Это уже было, мы все это уже знаем, и знаем, чем это кончается. Тогда ничего нельзя сделать. Может, конечно, эти люди не решатся расстреливать забастовщиков, как на Ленских приисках, при царе, которого мы сейчас так любим! Но не в этом дело. Те, от кого мы все зависим, живут одним днем и думают о себе, о своем существовании и благополучии. И их ведь не единицы, а уже много. Естественно, в такой ситуации все должно прийти к всяческому развалу. Может быть, реформы, которые сегодня совершают, были бы и хороши. Но складывается впечатление, что эти люди просто не понимают и не знают, как их правильно проводить. Все пошло "кувырк на кувырк".
И. Фрадкова: Сегодня стало модным критиковать советское время…
М. Швейцер: В начале 20-х годов люди, движимые идеями, помимо того, что расцветало наше государство и литература, все-таки выживали. Стране не помогали никакие страны, никто не давал денег взаймы. Люди работали, много строили, и от этого нельзя отмахнуться. Сделали очень много! Причем из такой вылезали разрухи, до которой мы сейчас еще не дошли. Без займов, без унижений, соблюдая свою самобытность и неповторимость. И так могло бы идти и дальше. Нужны были новые идеи. Они, безусловно, извращались, переиначивались. Но потом возвращались на СВОЙ путь. Можно критиковать, но если посмотреть старые хроники, спокойненько посмотреть, то там будут лица людей, которые вы сейчас никогда не увидите. Насколько эти лица просветлённы, оптимистичны… Отчасти это запечатлено в фильме "Время, вперед!".»
У советской критики есть одна неприятная черта: большинство авторов критикуют прошлое своей страны и сегодняшний день капиталистических стран огульно и штампованными фразами, просто чтобы доказать свою благонадёжность. Конечно, были и среди них настоящие, честные критики, такие как Владимир Маяковский, который описывает свою поездку по Европе и Америке: он не критикует ради самой критики; он уважает то, что в этих странах хорошо, и беспощадно бьёт то, что в них плохо; он смотрит на капиталистические страны, как на врага, но не пытается отделаться безответственными штампами, поскольку понимает, что для того, чтобы защититься от врага или, тем более, его победить, его надо понять, и огульная критика здесь не поможет; он не взирает на окружающее с высокомерием обладателя красной паспортной книжки. Маяковскому веришь. Критикам-штамповщикам - нет. Есть знаменитый советский журналист Всеволод Овчинников, описывавший Англию и Японию. Прежде его книги, несмотря на награды, поругивали за недостаток ненависти к капитализму, - теперь могли бы ругать за недостаток любви и терпимости к нему. Он просто описывал то, что наблюдал, с чисто человеческой, а не критически-политической точки зрения. Овчинникову веришь. Критикам-штамповщикам - нет.
Нынешние критики ругают Советский Союз, в том числе его манеру критиковать, "не видя, что небесным огнём исчерчена сия летопись, что кричит в ней каждая буква, что устремлён отовсюду пронзительный перст на него же! На него... На сегодняшнее поколение." Они так же, как советские критики, и даже ещё бесстыднее, поливают всё прежнее (советское) и всё имеющее отношение к прежней системе (социализму) отчаянно-чёрной краской, не гнушаясь при этом расхожими штампами, - кто их знает, для чего? Может быть, снова для того, чтобы проявить благонадёжность?
Да, создатели фильма о "мёртвых душах" ещё в то время видели, что происходит в стране, и предчувствовали, чем это может закончится. Они это видели. Поэтому так проникает, переворачивает душу этот фильм. Поэтому их комедия, как и у Гоголя, обретает очищающую силу трагедии. И потому так тревожно звучат в конце слова: "Русь!! Куда ж несёшься ты? Дай ответ."
«Мёртвые души» — произведение Николая Васильевича Гоголя, жанр которого сам автор обозначил как поэма. Изначально задумано как трёхтомное произведение. Первый том был издан в 1842 году. Практически готовый второй том уничтожен писателем, но сохранилось несколько глав в черновиках. Третий том был задуман и не начат, о нём остались только отдельные сведения.
К работе над «Мёртвыми душами» Гоголь приступил в 1835 году. В это время писатель мечтал о создании большого эпического произведения, посвящённого России. А.С. Пушкин, одним из первых оценивший своеобразие таланта Николая Васильевича, посоветовал ему взяться за серьёзное сочинение и подсказал интересный сюжет. Он рассказал Гоголю об одном ловком мошеннике, который попытался разбогатеть, закладывая в опекунский совет купленные им мёртвые души как души живые. В то время было известно немало историй о реальных скупщиках мёртвых душ. В числе таких скупщиков называли также одного из родственников Гоголя. Сюжет поэмы был подсказан действительностью.
«Пушкин находил, — писал Гоголь, — что такой сюжет „Мёртвых душ“ хорош для меня тем, что даёт полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество разнообразных характеров». Сам Гоголь считал, что для того, «чтобы узнать, что такое Россия нынешняя, нужно непременно по ней поездиться самому». В октябре 1835 года Гоголь сообщал Пушкину: «Начал писать „Мёртвые души“. Сюжет растянулся на предлинный роман и, кажется, будет сильно смешон. Но теперь остановил его на третьей главе. Ищу хорошего ябедника, с которым бы можно коротко сойтись. Мне хочется в этом романе показать хотя бы с одного боку всю Русь».
Первые главы своего нового произведения Гоголь с тревогой прочитал Пушкину, ожидая, что они вызовут его смех. Но, закончив читать, Гоголь обнаружил, что поэт помрачнел и произнёс: «Боже, как грустна наша Россия!». Это восклицание заставило Гоголя по-иному взглянуть на свой замысел и переработать материал. В дальнейшей работе он старался смягчить то тягостное впечатление, которое могли бы произвести «Мёртвые души» — перемежал смешные явления с грустными.
Большая часть произведения создавалась за границей, главным образом в Риме, где Гоголь старался избавиться от впечатления, произведённого нападками критики после постановки «Ревизора». Находясь вдалеке от Родины, писатель ощущал неразрывную связь с ней, и только любовь к России была источником его творчества.
В начале работы Гоголь определял свой роман как комический и юмористический, но постепенно его замысел усложнился. Осенью 1836 года он писал Жуковскому: «Все начатое я переделал вновь, обдумал более весь план и теперь веду его спокойно, как летопись... Если я совершу это творение так, как нужно его совершить, то... какой огромный, какой оригинальный сюжет!.. Вся Русь явится в нем!» Так в ходе работы определился жанр произведения — поэма, и ее герой — вся Русь. В центре произведения стояла «личность» России во всем многообразии ее жизни.
После гибели Пушкина, явившейся для Гоголя тяжёлым ударом, работу над «Мёртвыми душами» писатель считал духовным заветом, выполнением воли великого поэта: «Я должен продолжать мною начатый большой труд, который писать с меня взял слово Пушкин, которого мысль есть его создание и который обратился для меня с этих пор в священное завещание».
Пушкин и Гоголь. Фрагмент памятника Тысячелетию России в Великом Новгороде.
Скульптор. И.Н. Шредер
Осенью 1839 года Гоголь вернулся в Россию и прочитал несколько глав в Москве у С.Т. Аксакова, с семьёй которого в это время подружился. Друзьям понравилось услышанное, они дали писателю несколько советов, и он внёс в рукопись необходимые поправки и изменения. В 1840 году в Италии Гоголь неоднократно переписывал текст поэмы, продолжая напряжённо работать над композицией и образами героев, лирическими отступлениями. Осенью 1841 года писатель вновь вернулся в Москву и прочитал друзьям остальные пять глав первой книги. На этот раз они заметили, что в поэме показаны только отрицательные стороны русской жизни. Прислушавшись к их мнению, Гоголь сделал важные вставки в уже переписанный том.
В 30-е годы, когда в сознании Гоголя наметился идейный перелом, он пришёл к выводу, что настоящий писатель должен не только выставлять на всеобщее обозрение все то, что омрачает и затемняет идеал, но и показывать этот идеал. Свою идею он решил воплотить в трех томах «Мёртвых душ». В первом томе, по его планам, должны были запечатлеться недостатки русской жизни, а во втором и третьем показаны пути воскресения «мёртвых душ». По словам самого писателя, первый том «Мёртвых душ» — лишь «крыльцо к обширному зданию», второй и третий тома — чистилище и возрождение. Но, к сожалению, писателю удалось воплотить только первую часть своей идеи.
В декабре 1841 года рукопись была готова к печати, но цензура запретила ее выпуск. Гоголь был подавлен и искал выход из создавшегося положения. Втайне от московских друзей, он обратился за помощью к Белинскому, который в это время приехал в Москву. Критик пообещал помочь Гоголю, и через несколько дней уехал в Петербург. Петербургские цензоры дали разрешение напечатать «Мёртвые души», но потребовали изменить название произведения на «Похождения Чичикова, или Мёртвые души». Таким образом они стремились отвлечь внимание читателя от общественных проблем и переключить его на похождения Чичикова.
«Повесть о капитане Копейкине», сюжетно связанную с поэмой и имеющую большое значение для раскрытия идейно-художественного смысла произведения, цензура категорически запретила. И Гоголь, дороживший ею и не жалевший от нее отказываться, был вынужден переработать сюжет. В первоначальном варианте вину за бедствия капитана Копейкина он возлагал на царского министра, равнодушного к судьбе простых людей. После переделки вся вина была приписана самому Копейкину.
Ещё до получения цензурного экземпляра рукопись начали набирать в типографии Московского университета. Гоголь сам взялся оформить обложку романа, написал мелкими буквами «Похождения Чичикова, или» и крупными «Мёртвые души».
11 июня 1842 года книга поступила в продажу и, по воспоминаниям современников, была раскуплена нарасхват. Читатели сразу же разделились на два лагеря — сторонники взглядов писателя и те, кто узнал в персонажах поэмы себя. Последние, главным образом, помещики и чиновники, сразу обрушились на писателя с нападками, а сама поэма оказалась в центре журнально-критической борьбы 40-х годов.
После выхода первого тома Гоголь полностью посвятил себя работе над вторым (начатым ещё в 1840 году). Каждая страница создавалась напряжённо и мучительно, все написанное казалось писателю далёким от совершенства. Летом 1845 года, во время обострившейся болезни, Гоголь сжёг рукопись этого тома. Позднее он объяснил свой поступок тем, что «пути и дороги» к идеалу, возрождению человеческого духа не получили достаточно правдивого и убедительного выражения. Гоголь мечтал переродить людей путём прямого наставления, но не смог — он так и не увидел идеальных «воскресших» людей. Однако его литературное начинание было позднее продолжено Достоевским и Толстым, которые смогли показать перерождение человека, воскресение его из той действительности, которую так ярко изобразил Гоголь.
Черновые рукописи четырёх глав второго тома (в неполном виде) были обнаружены при вскрытии бумаг писателя, опечатанных после его смерти. Вскрытие произвели 28 апреля 1852 года С. П. Шевырёв, граф А. П. Толстой и московский гражданский губернатор Иван Капнист (сын поэта и драматурга В. В. Капниста). Перебеливанием рукописей занимался Шевырёв, который также хлопотал об их издании. Списки второго тома распространились ещё до его издания. Впервые сохранившиеся главы второго тома «Мёртвых душ» были изданы в составе Полного собрания сочинений Гоголя летом 1855 года.
Первый раз прочитал «Мертвые души» одиннадцать лет назад, между восьмым и девятым классами, на летних каникулах.
Помню, тогда было почему-то сложно читать – в детстве вообще плохо воспринимаются книги, в которых мало действий и диалогов. Потом, перечитывая «Мертвые души» в университете, удивлялся – книга-то небольшая, интересная, да и языком написана замечательным, по-гоголевски замысловатым, «фирменным», что называется.
«Мертвые души», как и «Ревизор», появились на основе истории, рассказанной Гоголю Пушкиным. «Роковое» словосочетание «мертвые души», ставшее заглавием «поэмы», означало всего-навсего умерших крестьян, которые, однако, числились по документам как живые. Гоголь обыгрывает метафорический смысл этого термина, его книга – не история афериста, скупающего мертвых крестьян, а книга о мертвых духовно людях, о ложных путях развития человеческой души.
Манилов – вроде и неплохой человек, но и не хороший. Он вообще никакой – застыл в своем благополучии, в самоуспокоенности, не замечая вокруг ничего, ни постепенно приходящей в упадок усадьбы, ни собственных детей. И жена его точно такая же – занята сотней необязательных дел и увлечений. Самое неприятное в его личности – отсутствие кого-нибудь движения, развития мысли. Вроде бы и ничего страшного, живет такой человек, никому не мешает. Но не по себе становится от этой пустоты. Одна обертка от человека, как попсовая песенка – ни смысла ни души.
Коробочка – еще один типаж обывателя. В отличие от жены Манилова, она еще и начисто лишена воспитания и погрязла в суеверии.
Спойлер (раскрытие сюжета) (кликните по нему, чтобы увидеть)
Хотя и принимает она невольно участие в разоблачении Чичикова, но почему-то досада берет – Чичиков мошенник, но умный человек, и как-то жалко видеть, как его план разрушается от чужой глупости.
Коробочка – человек суетный и суеверный, не так оторванный от жизни, как Манилов, но напротив, погрязший в хозяйственных делах и не способный на душевное развитие.
Ноздрев – совсем из другого сорта людей. Нет, он не сидит на месте, не тешит себя прожектами – он всегда готов к переменам и действиям, вот только действия те, во первых, имеют целью найти развлечений (желательно за чужой счет), а во-вторых, нисколько не обдумываются. Он начисто лишен той инертности и основательности, которой у Манилова и Коробочки – избыток. Но это не делает его более развитой и живой личностью, напротив – он олицетворение другой крайности, человека ветреного и абсолютно беспринципного. В его годы у него – психика малолетнего хулигана, такие же поступки и побуждения.
Вот у Собакевича, казалось бы, как раз всего в меру – и приличной основательности, и живости характера. Не суеверен и не глуп – но вот одна беда – ненавидит людей. Причем это не романтическая ненависть возвышенного мизантропа. Нет, он просто уверен, что все люди – сволочи. И он сам, естественно, тоже. Чего и не скрывает. И даже гордится этим.
Плюшкин, как часто указывают литературоведы, показан в динамике. Но это всего лишь «задел на продолжение». Впрочем есть и еще одна черта – Плюшкин, в отличие от прочих помещиков, явно неадекватен. Его душевное уродство бросается в глаза всем. Яркий образ – но очень утрированный и оттого не столь убедительный, как предыдущие. Но, безусловно, страшный. И все же – плюшкины не являются нормой для человеческого общества, в отличие от ноздревых и собакевичей. К счастью. Пока что.
Чаще всего обращают внимание на эту «галерею помещиков». Но список «мертвых душ» ими вовсе не ограничивается. Вспомнить хотя бы городских чиновников, завязших во взятках и провинциальной скуке. Они настолько погрязли в повседневности, что уже не помнят, что смертны – и поэтому смерть прокурора и повергает их в тягостное недоумение.
«Тогда только с соболезнованием узнали, что у покойника была, точно, душа, хотя он по скромности своей никогда ее не показывал.»
Не лучше и городские дамы, живущие модой, мелкими интрижками и дурацкими слухами. Только знание французского и этикета отличает их от Коробочки, но в глубине души – это те же мелочные и жалкие натуры.
Чичиков обычно противопоставляется остальным, как наиболее «живой» персонаж. Это подтверждается и авторским замыслом – во втором и третьем томах должно было состояться нравственное возрождение Чичикова, его переход к честной и праведной жизни. Но лично у меня этот замысел вызвал сомнения. Все-таки Чичиков – совершенно цельная и сформированная личность, да и лет ему немало – поздновато уже меняться. Слишком уж долго жил он хитростью и подлостью, слишком долго был «рыцарем копейки» - нет, не становятся такие праведниками. Собственно, именно уверенность, что правда и честь не представляют ценности – вот причина нравственной смерти Чичикова. Мучительные попытки привести своего героя к раскаянию в конце концов стали одной из причин того, что Гоголь уничтожил второй том «Мертвых душ». Слишком уж много изначально в образе Чичикова «черной краски» - да еще и при том, что образ этот совершенно реален. В отличие, скажем, от Плюшкина, которого, по замыслу автора, тоже ждало «воскрешение». Плюшкин очевидно нездоровый психически человек, ему только необходимо преодолеть свою манию и вновь стать рациональным и внимательным хозяином. Чичиков же – вполне здоровый и состоявшийся подлец.
Отдельно стоит упомянуть «Повесть о капитане Копейкине», которая несколько напоминает повесть «Шинель» - все то же принципиальное безразличие чиновничества к бедам «маленького человека». Интересно, что и в «Повести о капитане Копейкине», и в «Шинели» присутствует некий символический бунт «маленького человека», невозможный в реальности. (Башмачкин отомстил бездушному чиновнику посмертно, капитан Копейкин стал главарем разбойников, что при его увечьях тоже на грани фантастики.) Отчасти это является пародией на сюжеты романтизма.
Первый том «Мертвых душ» - это вопрос, который так и остался брошенным в пустоту. Гоголь ясно обозначил все типы омертвения человеческой души, все опасности, стоящие перед человеком – но способы их преодоления, способы избежать попадания в этот зловещий список – все это он планировал показать в будущих томах. «Мертвые души» были задуманы по образцу «Божественной комедии» Данте – первый том должен был стать адом, полным духовных мертвецов, второй – чистилищем, где Чичиков должен был осознать свои пороки и возжаждать духовного обновления, третий – раем деятельной и созидательной, осмысленной жизни. Но замысел оказался слишком тяжел для писателя, на тот момент уже совершенно потерявшегося в лабиринте противоречивых мыслей, попавшего в липкую паутину бесконечного самобичевания, где к нему все ближе подбирался последний ужас, неизбежность заколоченного гроба.
Достоинства произведения:
неповторимая галерея «мертвых душ», незабываемые персонажи, чьи имена сразу стали нарицательными;
удивительная проработанность бытовых деталей, внимание к мелочам, делающее «поэму» интереснейшим документом своей эпохи;
вершина развития гоголевского языка и стиля;
огромная значимость книги, как некоего промежуточного итога сатирической литературы XIX века, суммы обобщающих наблюдений.
Недостатки:
слишком определенный расчет на продолжение книги несколько смазывает концовку, причем первый том «Мертвых душ» совершенно самостоятелен и самоценен.
Итог: одно из самых масштабных и значимых произведений русской литературы XIX века. Влияние «Мертвых душ» на отечественную литературу сложно переоценить, да и в повседневной жизни мы зачастую употребляем такое слово, как «маниловщина» или сравниваем кого-нибудь с Плюшкиным или Собакевичем. И все же я недолюбливаю эту книгу, фактически убившую Гоголя. Впрочем, это было потом, а первый том – вершина его творчества, magnum opus.
Даже и не вспомню сколько раз читано и перечитано это произведение, раз 10, не меньше! Еще и прослушано в виде аудиокниги. И всё не надоедает.
И не то чтобы я каждый раз находила что-то новое, нет, просто для меня почитать «Мертвые души» - это все равно, что «откушать» великолепное блюдо в дорогом ресторане, вот только питает это блюдо не тело, а разум и душу. Великолепный русский язык, каждое слово на своем месте, не зря Гоголь назвал «Мертвые души» поэмой - читается действительно как отличные стихи. А персонажи? Они настолько ярки и выпуклы, что давно уже стали именами нарицательными.
И, что самое интересное, не устаревает ведь книженция-то, а? Ничего не изменилось в России с 19 веека, все так же, раз за разом сжирает свинья цыпленка, всё так же несется куда-то наша Родина... А куда - ответа так и нет.
Я ещё в школе задумывался - а почему "Мертвые души2 - поэма? Что же хотел писатель подчеркнуть, когда явно прозаическое произведение отнёс к разделу стихотворному? Непонятные всё таки эти люди - гении русской классической литературы! Ведь и "Евгений Онегин " тоже вроде роман в стихах? Или я ошибаюсь? Поправьте меня в комментариях люди знающие!
А теперь собственно о поэме. При последнем чтении (в недалёком прошлом) знаете с чем я нашел аналогии? С "12ю стульями" Ильфа и Петрова. А что? -смотрите сами! И там и тут главные герои на первых страницах входят или въезжают в город Н. Оба - прохвосты самой высшей пробы. Для обоих деньги не имеют большого значения - оба подвержены великой идее, для которой они готовы костьми лечь. Правда у Бендера был компаньон, так и Чичикова же были кучер и лакей - тоже в своём роде компаньоны. Можно найти ещё много нюансов и ещё больше расхождений. Но на то они и гении чтоб быть единственными в своем роде и в то же время относится к одной кагорте - к классу русских классиков(такая вот тавтология!).
Конечно можно написать много возвышенных и воспоренных слов на тему "Мертвые души " Николая Васильевича Гоголя. Вспомните курс школьной литературы - как прекрасны были наши сочинения на эту тему. Это само собой приложимо и к данному отзыву. Не пишу я эти высокие слова только лишь потому чтобы не забраковали модераторы мой отзыв за повторения.
Свои впечатления я описал, за сим разрешите закончить. И хочу повторить мои заключительные слова, которые я пишу в отзывах на классическую русскую литературу- читайте классиков, на то они и классики!
Гоголь - один из самых величайших писателей русской классической литературы. Он писал для нас ещё в 19 веке и не подозревал, что и сейчас его произведения будут так востребованы и актуальные. Каждый раз, когда я перечитываю его "Мёртвые души", мне оно всё больше нравиться и нравиться. И каждый раз, в его Чичикове, Плюшкине, Манилове, я вижу своих друзей и знакомых. Впервые с этим произведением я познакомилась ещё в школе, изучая его в рамках школьной программы. Как-то так вышло, что с изложениями и сочинениями я не дружила, хромало сочинительство. Но всё же решила после прочтения написать сочинение по данному произведению. И представляете моё удивление, когда я увидела свою оценку - ПЯТЬ! Моя учительница сказала, что в сочинении слишком много эмоций, оно оставило неизгладимый след в моей психике. И правда, когда я его читала, мне оно нравилось всё больше и больше с каждой страницей. Было очень интересно узнать насколько же коварны и меркантильны бывают люди. Ради денег человек готов пойти на всё, в прочем, как и в наше время. Эта книга у меня считается настольной, хотя бы раз в год, но я обязательно её перечитываю. Все мои друзья уже прочитали мой экземпляр, но в основном все приобрели после прочтения и себе. Советую всем прочитать.
Любовь к Гоголю началась именно с "Мертвых душ", причем с первых же фраз. Возможно, просто совпал момент, когда я была более всего восприимчива к такой литературе, но одолела книгу за каких-то пару дней. И позже еще неоднократно с удовольствием перечитывала. Такой сочный слог нечасто встретишь - будто сам оказываешься в этих засиженных мухами душных комнатах усадеб, будто сам жуешь поросенка и пьешь наливочки, которыми щедро потчевали Павла Иваныча Чичикова))) Многочисленные философские отступления и аллегории воспринимаются легко и гармонично, в отличие от многостраничных размышлений Толстого (прием-то, по сути, схожий, но как по-разному реализован). Гоголь не скупится ни на едкую сатиру, ни на вполне добродушный юмор, но вместе с тем понимаешь, что за улыбкой кроется глубокая печаль.
Жаль, что произведение не закончено...
Поистине любимая. Самая. Или пусть будет одна из. А на такие книги, как правило, рецензии пишутся не то с трудом, не то как-то совсем не так, как чувствуется. Гоголь - любимый автор. Или опять-таки один из. И у каждого, кто говорит что-то против, я спрашиваю:" А что именно вы читали у него?".. Ведь не одними "Мёртвыми душами" славен Гоголь, но именно ими он западает в душу бесповоротно.
Первый раз прочитала книгу в школе и сразу влюбилась в это произведение! Как можно так описывать пороки людей, ведь книга описывает проблемы человечества вне времени!Читая "Мертые души", я вместе с главным героем путешествую по лестнице людских пороков, окунаясь в ту эпоху... Для меня эта книга - лучший пример того, как жить не стоит, такая жизнь противоречит всему бытию человеческому.. Для Гоголя единственным спасением от пороков становится семья и любовь. Да, именно любовь и семья может спасти любого человека от саморазрушения. И каждый раз, от прочтения к прочтению, от анализа к мыслям, от сочинения к ответу, я всегда вижу в его Чичикове, Плюшкине, Манилове своих друзей и знакомых. И сочинения то у меня были самыми лучшими в школе на темы, данные по этому произведению. Мне нечего стесняться, я действительно писала лучшие сочинения, только мне незаслуженно поставили 4. И так странно, спустя уже 5-6 лет, перечитывая произведение "Мёртвые души" иметь перед глазами пример своей классной руководительницы, которая вела у нас русский и литературу.. И понимать, что её душа мёртвая, как и её отношение к нам, к тогдашним ученикам.
А в моём сочинении было слишком много эмоций, оно оставило неизгладимый след на моей психике.
И я ни разу не увидела "скучности" или "банальщины" в "Мёртвых Душах". Гоголь великолепно описал людские пороки, в частности, присущие русскому народу. Гоголь всегда прекрасно умел высмеивать недостатки, низости и бедность души матушки Руси. Делал он потому, как хотел показать во что превратились люди, их души, чтобы народ ужаснулся от той действительности, которая их окружала. Поэтому я говорю, что Гоголь - один из самых любимых мною авторов..
Уважаемые товарищи, читайте, анализируйте, задумывайтесь! Тем, кто только хочет прочитать этот рассказ: Переборите себя, прочитайте начало - а дальше вас затянет. Ведь Мораль произведения заключается в том, что и в повседневном мире существует поколение Чичиковых. Им свойственны цинизм и беспринципность, не свойственно понятие совести.
И всё же: Как можно оценивать абсолютно гениальное произведение?
Рецензия написана в рамках игры "Несказанные речи.."
Том первый
Глава первая
В ворота гостиницы губернского города nn въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. «Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» – «В Казань не доедет», – отвечал другой. Этим разговор и кончился. Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.
Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою, или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо. Он выбежал проворно, с салфеткой в руке, весь длинный и в длинном демикотонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке, встряхнул волосами и повел проворно господина вверх по всей деревянной галдарее показывать ниспосланный ему Богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как смоль бородою.
Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом. Вслед за чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева с штучными выкладками из карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю бумагу жареная курица. Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и вместе с нею какой-то свой собственный запах, который был сообщен и принесенному вслед за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.
Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую залу. Какие бывают эти общие залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, – словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусства, накупившими их в Италии по совету везших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым – наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед. Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор – о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что половой, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, – словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии – повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство. В приемах своих господин имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко. Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал, как труба. Это, по-видимому, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, ему много уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин выкушал чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку, которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и приказал отвести себя в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа. Отдохнувши, он написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам следующее: «Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям». Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Дома были в один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: «И вот заведение». Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою и воткнутою в нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью: «Питейный дом». Мостовая везде была плоховата. Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день», и что при этом «было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику». Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой Ролла играл г. Поплёвин, Кору – девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства.
Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову, был ни толст, ни тонок собой, имел на шее Анну, и поговаривали даже, что был представлен к звезде; впрочем, был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю. Потом отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками… жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; но довольно сказать, что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников. В разговорах с сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы. Полицеймейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских будочников; а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось. Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чаю.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот все, что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказалась такая внимательность к туалету, какой даже не везде видывано. После небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; потом, взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и непосредственно за тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким образом одевшись, покатился он в собственном экипаже по бесконечно широким улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших окон. Впрочем, губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляска с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали – словом, всё как нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где вразбитную, где густыми кучами. Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый. Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он, заложивши руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что Бог послал в губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «черт меня побери», как говорят французы, – волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь – и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши Богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», – человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, – которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности. Тут же познакомился он с весьма обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с первого раза ему наступил на ногу, сказавши: «Прошу прощения». Тут же ему всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же король: «Пошел, тамбовский мужик!» А председатель приговаривал: «А я его по усам! А я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и даже просто: «пичук!» – названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как водится, довольно громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил: «вы пошли», но: «вы изволили пойти», «я имел честь покрыть вашу двойку» и тому подобное. Чтобы еще более согласить в чем-нибудь своих противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную с финифтью табакерку, на дне которой заметили две фиалки, положенные туда для запаха. Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и Собакевич, о которых было упомянуто выше. Он тотчас же осведомился о них, отозвавши тут же несколько в сторону председателя и почтмейстера. Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество. В немного времени он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти. Он очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. На что Чичиков с весьма вежливым наклонением головы и искренним пожатием руки отвечал, что он не только с большою охотою готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич тоже сказал несколько лаконически: «И ко мне прошу», – шаркнувши ногою, обутою в сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри.
На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру, где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи. Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати, разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить «ты». С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у председателя палаты, который принимал гостей своих в халате, несколько замасленном, и в том числе двух каких-то дам. Потом был на вечере у вице-губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни, данной городским главою, которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного часа не приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал он с тем только, чтобы заснуть. Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе опытного светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, – он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре – и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор – что он дельный человек; жандармский полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты – что он знающий и почтенный человек; полицеймейстер – что он почтенный и любезный человек; жена полицеймейстера – что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» – и толкнула его ногою.
Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.
Первоначально Гоголь задумал «предлинный роман» в комическом ключе: он, по его словам, хотел изобразить «всю Русь», но с «одного боку». Однако с началом работы за границей над «Мертвыми душами» замысел претерпел очень существенные изменения.
«Я думал просто,- писал Гоголь в «Авторской исповеди»,- что смешной проект, исполнением которого занят Чичиков, наведет меня сам на разнообразные лица и характеры; что родившаяся во мне самом охота смеяться создаст сама собою множество смешных явлений, которые я намерен был перемешать с трогательными.
Но на всяком шагу я был останавливаем вопросами: зачем? К чему это? Что должен сказать собою такой-то характер? Чем более я обдумывал мое сочинение, тем более видел, что не случайно следует мне взять характеры, какие попадутся, но избрать одни те, на которых заметней и глубже отпечатались истинно русские, коренные свойства наши. Мне хотелось в сочинении моем выставить преимущественно те высшие свойства русской природы, которые еще не всеми ценятся справедливо, и преимущественно те низкие, которые еще недостаточно всеми осмеяны и поражены».
Гоголь задал себе главный вопрос: зачем, с какой целью он смеется? Он не хотел смеяться ради безотчетного пустого веселья, он не хотел комиковать ради комикования, но не хотел смеяться и ради простого разоблачения. Сила его смеха должна была, по его словам, помочь ему «так ярко изобразить недостатки, что их возненавидит читатель, если бы даже нашел их в себе самом». Но «возненавидеть» и «уничтожить недостатки» - мысль разрушительная. Между тем Гоголь все более задумывается о созидании, о положительной пользе, какую он может принести России.
Впоследствии, в «Авторской исповеди», он утверждал, что работа над «Мертвыми душами» во весь рост поставила перед ним идею государственной пользы писательского дела: «...творя творение свое, он (автор) исполняет именно тот долг, для которого он призван на землю, для которого именно даны ему способности и силы». Исполняя этот долг, наложенный на автора свыше, автор «служит в то же самое время так же государству своему, как бы он действительно находился в государственной службе». Больше того: не только мысль о земной государственной пользе движет Гоголем, но и мысль об исполнении избранной миссии, Божественного поручения: «И ныне я чувствую, что не земная воля направляет путь мой».
Гоголь надеется разгадать загадку и узнать истинное предназначение России и дорогу к ее спасению. Отсюда возникает предощущение литературного подвига, в котором сливаются воедино подвиг писательский, подвиг нравственно-человеческий, подвиг патриотический и подвиг религиозного служения. Такого рода Божественное поручение никак не может ставить перед писателем разрушительные цели, которые могут выступить лишь как временно необходимые, но не всеобъемлющие.
Мысль, охватывающая весь замысел, должна быть созидательной и соответствующей благому Промыслу, неземной высшей воле, совпадающей с государственной пользой и патриотическим устремлением. Смех помогает прояснить положительную, созидательную идею, потом, когда она восторжествует, уничтожается и исчезает, сам себя исчерпав. Такой идеей являются «высшие свойства русской природы», великое духовное богатство России и высокие душевные достоинства русского человека. Цель Гоголя состоит, по его представлению, в том, чтобы так изобразить эти достоинства, «что к ним возгорится любовью русский человек». И тогда «разнообразие богатств и даров, доставшихся на его долю преимущественно перед другими народами», представит Россию во всем духовном великолепии и красоте. Такой она явится перед взорами других народов и государств!
Но сначала надо, чтобы русский человек возненавидел свои недостатки и пороки, а возненавидев, испытал бы острую потребность посмеяться над ними и сжечь их в очистительном смеховом огне. Тогда, испытав ненависть к недостаткам, он перестрадает свое ничтожество и через страдание сильнее и глубже возлюбит свои достоинства, причем, может быть, те, которые не только сгорят, но и преобразятся с помощью беспощадного смеха.
Следовательно, чем сильнее и бесстрашнее смех над недостатками, тем сильнее и глубже любовь к достоинствам. Два свойства русского человека - отрицательное и положительное - требуют от писателя напряжения двух сил - смеха и лирики, ненависти и любви. Следовательно, уже не с одного, комического, боку рисуется теперь Гоголю его замысел и весь обширный труд, а со всех сторон. «Вся Русь,- пишет он,- отзовется в нем». Он теперь хочет, чтобы по прочтении его сочинения перед читателями «предстал как бы невольно весь русский человек...».
Отныне, со времени возобновления за границей работы над «Мертвыми душами», замысел произведения становится универсальным, всеобъемлющим. В это время Гоголь чувствует громадный прилив творческих сил, в его настроения проникают мотивы избранничества и мессианства.
Осенью 1836 года писатель переехал в Париж и там зимой 1837 года узнал о смерти А. С. Пушкина. Потрясенный, писатель теперь считает свой труд «священным завещанием» поэта.
Весной 1837 года он приехал в Рим, потом весь год провел в путешествиях по Италии, Германии, Швейцарии. Наконец, осенью он поселился в Риме и там в течение двух лет завершил первый том «Мертвых душ».
В Риме, колыбели христианской цивилизации, Гоголь чувствует подъем физических и душевных сил. Ему пишется легко. Но он тоскует по России и представляет ее теперь целой, неразделимой, всю сразу. Однако избранный масштаб не освобождает его писательский взгляд от подробностей, мелочей и случайностей, которые сильнее и ярче оттеняют всеохватность замысла. В «Мертвых душах» всеобъемлемость слита с детализацией и через детализацию проступает всеобщность.
Гоголь читает «Мертвые души» (1842). В 1839 году Гоголь уехал в Германию и в том же году прибыл сначала в Москву, затем в Петербург (конец октября). Здесь у своих старых знакомых Гоголь читал начальные главы «Мертвых душ». Весной 1840 года Гоголь снова уехал в Италию. По дороге, в Вене, столице Австрии, с ним случился приступ тяжелой нервной болезни. Он усилил религиозно-мистическую настроенность писателя, и отныне, по воспоминаниям современников, Гоголь уже разговаривал со всеми «как власть имущий», получивший ее свыше и потому обязанный всем давать наставления и советы. В поведении Гоголя явно усиливаются и все более растут наклонности к моральным проповедям. Это стало прямым следствием обстоятельств, взятых на себя Гоголем: мистически спасти Отечество, открыв ему путь духовного исправления. Идея мессианского подвига, который Гоголь хотел исполнить, подорвала физическое здоровье писателя и надломила его душевные силы.
В течение осени 1841 года Гоголь отделывает первый том «Мертвых душ», затем через Петербург приезжает в Москву и читает друзьям последние пять глав. В январе 1842 года рукопись была переправлена в Петербург, где поступила в цензуру и в начале марта разрешена к печати, но с изменением заглавия («Похождение Чичикова, или Мертвые души») и исключением «Повести о капитане Копейкине». Писателю пришлось согласиться, хотя замысел Гоголя был изменен: вместо мысли об омертвении человечества и его духовном воскрешении на первое место выходили авантюрные приключения Чичикова. В мае 1842 года первый том вышел в свет.